Александр Забусов – Феникс (страница 58)

Каретников лежал в паре шагов от немцев, слушал их треп и думал, на сколько его еще хватит. Сами немцы, скорей всего, устроили себе маленькую передышку и минут через пятнадцать пошли в прежнем направлении, вскоре скрылись из глаз.

Выдержав еще какое-то время, Каретников произнес «ключ» заклинания:

— Я вернулся.

Ух! Как же полегчало! Голова пустая, сил никаких, руки-ноги от напряга трясутся… но живо-ой! А еще после такого отката его никакие рамки не обнаружат. Лежал с открытыми глазами, подобрав под себя ноги, приходил в себя. Ему бы поесть, да только не рассчитывал на такие сложности. Диверсант, если необходимость возникнет, мог и неделю без особого напряга без пищи обходиться, а в поклаже, с которой шел, кроме боеприпасов, денег и батарей для рации, ничего не предусматривалось. Однако пора!..

На едва заметную тропу наткнулся уже вечером. До сих пор как пьяный двигался, шатало всего. Прикинул направление. Совпадало. Пошел по ней. Тропа будто специально выписывала замысловатые узоры, делала неожиданные повороты, то исчезала, то появлялась. Но все же лучше, чем в его состоянии через лес пробираться. Взмокший от пота, смертельно уставший вышел к крепко сбитому из горбыля высокому забору. Протопав вдоль него, встал у запертых ворот. Прислушался. Вроде тихо. К людям попасть край нужно. Пища для него сейчас как лекарство.

Постучал в калитку. Тишина. Постучал еще раз. Еще. Услышал, как во дворе дверь скрипнула, скрипучий старческий голос спросил:

— Кого там по ночной поре к порогу черти принесли?

Ответил:

— Скорее ангелы! Дед, калику перехожего переночевать пусти.

— Ага! Ходют тут всякие, а потом…

— Да ты калитку-то открой!

— А ежели ты тать какой?

— Не-е! Я человек мирный, только очень голодный.

Шаги приближались, а еще старческий неприятный голос чуть ли не стенал изнутри подворья:

— Во-во! Пусти, накорми, спать уложи! Ежели кажного так привечать, вскорости по миру с сумой пойдешь, Христа ради просить.

Калитка открылась. Жуть! Наверное, испугались друг дружку. Аж попятились назад. Каретников в своем прикиде на лешего похож был. Ясное дело в темноте при свете керосиновой лампы даже его лицо, для маскировки покрытое темными полосами, могло довести до инфаркта. Но это с одной стороны! С другой — проход через калитку загораживала ипостась натуральной Бабы-Яги. Разве что костяная нога к хозяйкиному внешнему виду не прилагалась.

— Т-ты хто?

Вопрос не праздный.

— Прохожий. Бабанька, мне б умыться, одежку снять. Потом сама увидишь, что на человека похож.

— По голосу вроде молодой. Ну… проходи. Коли не дюже испугалси. А то люди про меня всякое бают.

— Не до жира и испуга, мне б поесть, поспать. Могу деньгами за постой заплатить. А у людей язык без костей, вот и ляскают им почем зря.

— Проходи.

Как умывался, потом сидя за столом напихивался сдобренной маслом гречневой кашей, кусая ломоть домашнего хлеба, почитай, не помнил. Заснул…

Пробуждение было не легким. Как после похмелья. И то хозяйка разбудила, костяшкой пальца постучала прямо по лбу.

— Вставать пора, милай! Ежели так спать, судьбу свою проспишь. — Посетовала, жалостливо глядя в глаза постояльца: — Хто ж тебя так изнахратил?

Михаил встрепенулся. Действительно, что это он на чужой территории так разнежился, повел себя, как у тещи на блинах? Руки затекли. Попытался встать, да не тут-то было. Связан. Мало того, еще и к лавке примотан весь.

— Хи-хи-хи!

Бабкин смех, похожий на индюшачий клекот, окончательно привел в чувство. Запоздалая мысль клюнула заторможенное сознание.

«Подставился!»

— Лежи-лежи, болезный! С тобой и возиться не пришлось. Молодой, жисть не прочувствовал! С теми, что до тебя приходили, повозились знатно. Пока по лесу гоняли, пока на хутор выманили — сколь сил потратили. Ого-го! Подозрительные, понимаешь ли. Пришлось самой из общего котла щи, заправленные порошком, глотать. У самой голова болела. Ничего, для хорошего дела и пострадать можно. А когда за это дело еще и добрые деньги плачены, так и со всем усердием это деется. Хи-хи! Ладноть, разболталась однако. Вскорости за тобой приедут, свого помощника по хозяйству я уж чуть свет до лесного поста направила. Подельники-то твои где? Ждать или хутор минут? Жандармы волнуются, бегают, суетятся…

Все, что смог в сложившихся условиях, так это по-детски собрать остатки слюны в пересохшем рту и плюнуть бабке в глаза. Любопытная носатая харя, с горящими от непонятного вожделения глазами, практически склонилась над ним. Бабка резко отстранилась, но плевок все же достиг цели. Вытерлась рукавом, а потом неожиданно локтем нанесла удар Каретникову в солнечное сплетение. Не прикрыться, не отступить, не согнуться!

Пхык! — Извлек воздух вместе с болью из груди. В глазах заиграли радужные пятна.

— Ну, ты!..

Отдышался.

— Зачем тебе это нужно, старая?

— Зачем? — глаза злющие, рот кривится. — Зачем! Затем!..

Чуть ли не в осадок выпал, услыхав из уст старухи правильную речь, совершенно отличную от той, к которой привык.

— Вы мужа в восемнадцатом году расстреляли, все семейные ценности отобрали. Как ваша власть пришла, я даже не знаю, что с моими детьми случилось. Куда разъехались, где искать, живы ли? Ты думаешь, я немцев люблю? Нет! Но я вас больше их ненавижу. Крапивное семя! Все порушили. Ну, ничего! Теперь я при деле, вас, дураков, отлавливаю, тем и мщу. Тебя, телка глупого, жалко, совсем ведь молодой, почти и не жил ведь, нецелованный, поди! Рассказывай лучше, где остальные парашютисты хоронятся, а я словечко за тебя перед господином Хартманом замолвлю. Обещаю.

— Пошла ты!..

Хлесткий шлепок ладонью по щеке.

— Мразь большевицкая!

Отвернул лицо к бревенчатой стене. Похоже, кирдык, приплыли! Связан так умело, что ни рукой, ни ногой не повести.

— Ну-ну! Хотела помочь, потом не жалуйся…

Штайнмайер не первый раз прибыл в лесной хутор забирать неудачников, попавших в сети старой паучихи, как он сам прозвал Элизабет Карловну, давно находившуюся на службе у оберштурмфюрера Райнхарда Шольца. Дело это освоил, как по нотам знал, в какой последовательности, что делать. Начальник требовал, чтоб подследственных, к коим относились пойманные партизаны, диверсанты и просто скрывающиеся от всех на свете красноармейцы, в отдел СД привозить уже в «разогретом» виде, чтоб бандит сразу осознавал, куда он попал и что ему лучше сотрудничать со следствием. Причем не нужно задавать никаких вопросов, убеждать в чем-либо и тем более что-то обещать. Чисто физический нажим на психику, а дальше сопровождение в Бобринев. Следователь сам разберется, о чем спросить и что требовать. Поэтому… Пункт первый: у старухи с рук на руки принять бандита. Пункт второй: визуально оценить его. Третий — на короткое время дать очухаться от встречи с ребятами гауптшарфюрера, то есть его самого, бросив в предназначенный специально для работы с большевиком, крепкий, добротный сарай на хуторе. Последующие действия совсем просты — через час примерно внутрь сарая входят Ганс, Рихард и Гуго и физически обрабатывают его, ломая волю, заставляя понять, что выжить он, скорее всего, не сможет. Дальше грузят избитого в телегу и отвозят начальству. Если бандитов много, их для начала загоняют в подвал, ну а уж потом по одному прогоняют через процедуру первичного знакомства. Сам Штайнмайер руки не пачкал, его десять подчиненных вполне управлялись с таким раскладом.

Сопровождавший в хутор бабкин посыльный сам открыл ворота перед двумя телегами, привезшими отделение СД в лес. Навстречу из дома вышла старуха, кланяясь и улыбаясь Штайнмайеру. Спросил не здороваясь, как-то даже брезгуя встречей с этой женщиной, неопрятно одетой и страшной на внешность. Ведьма! Чисто ведьма!

— Где?

Ответила на отличном хохдойче, что не вязалось с внешним видом, но он уже привык:

— В доме, милостивый государь. Давно ожидаем.

— Один?

— Как есть один.

Распорядился:

— Ганс, Гуго, со мной в дом. Остальным можно пока отдохнуть с дороги.

Вошли. Пригляделся. Здорово же старуха скрутила парня, как на разделочном столе лежит. На вид крепкий, но что-то в нем ощущается… Н-да! Сразу не понять. Штайнмайер как-то видел людей, постоянно принимающих опий, вот этот на них похож.

— Чем вы его тут опоили? — спросил у сотрудницы.

Бабка почувствовала недовольство хоть и маленького, но все же начальства, сразу в отказ пошла:

— Видит бог, герр Штайнмайер, вообще никакой химии в еду не сыпали. Таким и явился. У-у, злыдень!.. — Замахнулась рукой на казавшегося безучастным молодого парня, последний возглас на русском языке.

— Герр Штайнмайер, — снова перешла на хохдойч, — в кладовой его вещи, оружие, еще что-то.

— Гут! Парни, отвязывайте бандита. В сарай его.

На удивление руки-ноги развязаны. Забросили в совершенно пустой, большой сарай и забыли. Успел оклематься. Нет, не забыли… Через час трое откормленных, крепких ломтей зашли, закрыв за собой дверь, плотоядно уставились на него и… понеслась!

Сбили с ног и начали месить ногами, руками, а один так и вообще дубиной. Сначала лишь прикрываться успевал. В такой ситуации главное что-то предпринимать, иначе в лучшем случае в больнице окажешься. Ну, нет, друзья! Так мы не договаривались. Как там дядя Вася Маргелов учил? «Сбили с ног — сражайся на коленях. Встать не можешь — лёжа наступай». Вот и потанцуем, тем более за ночь малость восстановиться успел, да и сейчас… С ног-то сбили, только лупят большей частью по-деревенски, разухабисто, с оттягами. Не бойцы, а мясники, бюргеры, мать их так! Это зря, ребятки, так окучивать пытаетесь, даже несмотря на то, что пока один блокирует вроде бы не смелую ответку, другие наносят удары. Ф-фух! Был бы асфальт под ногами — закатали!