Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 62)

В его голосе, а еще больше в оскаленной физиономии, было столько решимости, что надзиратель дрогнул. Уже смиряя свой голос, повторил:

— Пшел…

Комарин осклабился и, подхватив цепь, по-козлиному сиганул через копошащегося под нарами надзирателя, как раз когда тот подал голос:

— Дыра тут… рука так прямо и проваливается…

— Побег! — злорадно протянул толстяк, грозно потрясая в воздухе револьвером. — Ну, я вам!

— Почекайте, вашество… — попытался возразить староста, но надзиратель остановил его.

— Щас я вам всем почекаю! — злорадно ухмыльнулся он, слегка пнул своего напарника: — Хведор, выьлазь! Беги до начальства, скажи, подкоп тута!

Фёдор торопливо выполз из-под нар, опасливо посмотрел на сгрудившихся в углу арестантов и, не отряхиваясь, как был в пыли и известке, бросился в коридор.

Не прошло и десяти минут, как появился белесый, с тонкими брезгливыми губами и в золотом пенсне начальник централа. Прикрывая длинный нос надушенным платком, заглянул под нары, коротко бросил:

— Перевести.

Под конвоем набежавших надзирателей, под дулами направленных на них револьверов, заключенные уныло поплелись в другую камеру, недоумевающе и недоверчиво поглядывая друг на друга, а больше всего взглядов досталось Комарину и Белову, считавшимся дружками. На новом месте, устраиваясь, кто где мог, смотреть смотрели, но вопросов не задавали. В централе каждый жил сам по себе.

Не обращая внимания на косые взгляды, Яшка тщательно исследовал доставшийся ему тюфяк. Кажется, он был не прочь и поспать, но снаружи раздалось короткое:

— На молитву!

Звеня цепями, заключенные построились, разноголосо затянули:

— Отче наш, иже Еси на небеси… Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Сняв фуражки, надзиратели бездумно вслушивались в нестройные голоса. Молились только уголовные, «политики», как всегда, молчали.

— И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

После молитвы прозвучал отбой, но едва арестанты улеглись, как заскрежетал ключ в замочной скважине и на пороге вырос надзиратель, за спиной которого маячили еще трое.

— Староста!

Почекай, вздохнув, обреченно поднялся.

— Комарин!

Яшка вполголоса матюгнулся.

— Белов!

Гуськом потянулись к выходу.

В просторной камере, хорошо освещенной керосиновыми лампами, заключенных ожидали старший надзиратель, тюремный врач и высокий плешивый старик — палач Александровского централа, выполнявший там еще и обязанности банщика.

— Ну чё, шпана, воли захотелось? — кривой улыбкой встретил арестантов старший надзиратель. — Это же надо додуматься! Подкоп учинили!

— Дозвольте… — дернулся староста Почекай.

— Молчать! Ишь, рожа одноглазая! За порядком не следишь, а туда же! А может, ты и есть наиглавнейший зачинщик?

Старший надзиратель обернулся к доктору, как бы приглашая его в свидетели, но тот лишь поморщился. Он был человеком интеллигентным, любил читать Шиллера, Пушкина, сам пописывал стихи, а ко всякого рода экзекуциям испытывал искреннее отвращение. Впрочем, присутствовать на экзекуциях являлось его служебным долгом.

— Давайте, милейший, без этой азиатчины. Приступайте к… процедуре, — скучным голосом проговорил доктор, щелкнув крышкой карманных часов. — Меня супруга ждет. Младшенький без меня не засыпает… Начинайте.

Несколько надзирателей повалили Почекая на широкую скамью, веревкой примотали к ней руки. Один из надзирателей уселся ему на ноги.

Палач взял кнут. Поплевал на ладонь, поудобнее перехватил толстую деревянную рукоять.

Белов, набычившись, смотрел на орудие пытки. Кнут был сплетен из тонких сыромятных ремешков и книзу постепенно сужался, оканчиваясь двумя змеиными язычками. Яшка Комарин внезапно хохотнул:

— Папаша, у тебя поменьше кнута нет? В энтой хреновине, поди, целая сажень!

Палач, не глядя на него, серьезно ответил:

— Сажень со двумя вершками.

Нервозно покуривавший у окна доктор повернулся к старшему надзирателю:

— Уведите этих… Чего они тут торчат? Устраиваете представление!

— Пущай глазеют, — ухмыльнулся старший надзиратель. — Чтоб не только до тела, но и до души проняло.

Доктор дернул плечом и вновь отвернулся к зарешеченному окну.

— Скольки? — шмыгнув красным бугристым носом, деловито осведомился палач.

— Сколько?.. — задумчиво посмотрел на распростертого Почекая старший надзиратель. — Начальник велел девяносто… Только вот запамятовал я, то ли ударов, то ли пар? Пожалуй, пар.

— Стало быть, сто восемьдесят получается, — почесав плешь, произвел нехитрые подсчеты палач. Снова вопросительно взглянул: — Прикажете зачинать?

Старший надзиратель крякнул:

— С Богом!

Старик-палач чуть отступил от скамьи, отклонил тело назад. Кнут свистнул в воздухе, и, когда опустился на обнаженную спину Почекая, палач пронзительно выкрикнул:

— Берегись, ожгу!

Багровый рубец перечеркнул Почекая от плеча до ягодиц.

— О-ох! — вырвалось у него.

И Анисим Белов с изумлением увидел скользнувшую из глаз старосты слезу. Но отворачиваться он не стал. Сжав зубы, заставил себя смотреть на вспухающую от ударов спину сокамерника.

Голова Почекая безвольно обвисла. Да и рубаха на спине палача взмокла и потемнела от пота, словно он поддавал веничком в бане. Тюремный врач остановил его, склонился над арестантом, поискал пульс.

— Маненько осталось, выдюжит, — успокоил его опытный палач.

— Ты, милейший, в раж не входи, — отходя от наказываемого, хмуро заметил доктор. — И по бокам не хлещи, отобьешь мужику внутренности.

— Да нешто мы не знаем! — обиделся палач. — Почитай, третий десяток при энтом деле.

Проводив взглядом надзирателей, волоком утащивших обеспамятевшего Почекая, Анисим шагнул к скамье, стараясь не смотреть на алые капли крови, разбрызганные по голому асфальтному полу.

Но Комарин попридержал приятеля. Ему, как он ни хорохорился, тоже было не по себе, он боялся, что не выдержит, сорвется, завопит и бросится на надзирателей с голыми кулаками. Голова шла кругом. Испугавшись самого себя, он и попридержал Анисима:

— Погодь, погодь… Моя очередь париться, — и подмигнул палачу: — Верно, старый хрен?

Палач добродушно ухмыльнулся:

— Мне без разницы, чья задница.

Старший надзиратель хмыкнул, одобряя шутку. Доктор, поморщившись, отвернулся.

Комарин при ударах дергался, взвизгивал, но находил всё же силы подразнить палача:

— Поддай! Поддай!

И из камеры сумел выйти на своих ногах.

Содрогаясь под ударами, Анисим хотел одного — впасть в беспамятство. Но ничего не получилось, провалялся под плетью, не потеряв сознание, и даже сам, как Яшка, потащился в камеру. Но втолкнули его не в общак, а в отдельную, где на каменном полу уже валялись и Комарин, и Почекай.

— Ты, смотрю, бодрай, — чуть приподнялся Комарин. — А Почекай вот совсем…