Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 60)
— Ну да, — фыркнул пожилой солдат, рядом с которым остановился Пётр. — Стратеги! Губят нашего брата.
Его рябой сосед, с лицом, изрытым оспой, поддакнул:
— Шурин мой из Маньчжурии на одной ноге притопал. Какой из него таперя пахарь? Уж лучше бы прихлопнули его.
Озиридов не слышал солдат. Еще с большим пылом он воскликнул:
— Император наш помнит о своем народе! Вот манифест, с которым он обращается к вам!
Пожилой солдат снова фыркнул:
— Супруга императора наследником разродилась, а ен сам — манихвестом!
— Таперя и на наследника горбатиться будем, — поддержал его рябой.
— Вслушайтесь в слова манифеста! — выкрикнул Озиридов и развернул свернутый в трубочку лист: — «Переживаемая ныне година испытаний вызвала напряжение сил народных, но и явила перед лицом всего мира примеры непоколебимой доблести и беззаветной любви к родине. В такое время нам особенно отрадно прийти на помощь нашим подданным облегчением их неотложных нужд…»
Рябой солдат ткнул соседа локтем:
— Сами-то нужду справим аль как? Как полагашь, Митрофаныч?
— Этот манихвест, наверно, заместо касторки! — ухмыльнулся Митрофаныч.
Озиридов вдохновенно читал, время от времени поднимая голову и смотря куда-то вдаль. Поверх солдатских голов.
— «Прежде всего обратили мы внимание на сохранившееся в сельском быту применение крестьянскими и некоторыми инородническими учреждениями телесного наказания. Издавна принятые в нашем законодательстве наказания этого рода постепенно, изволением державных наших предшественников, исключены были из числа общих карательных мер. Ныне, в довершение намерений незабвенных деда и родителя наших, мы признаем за благо повелеть отменить и для сельских обывателей и инородцев применяемые к ним по закону волостными судами и инородническими управами телесные наказания. Да послужит сие к вящему укреплению в среде народной добрых нравов и уважения к законным правам каждого. Приняв такое решение, мы равномерно считаем необходимым прекратить впредь наложение телесного наказания в сухопутных и морских войсках. — Озиридов сделал паузу и торжественно продолжил: — Уверены, что такая отмена послужит к поддержанию в них чувства воинской чести…»
Озиридов произнес последние слова так проникновенно, будто хотел заглянуть в душу каждого солдата. Замолчал и устало надел шляпу.
— Облагодетельствовал, — вздохнул Митрофаныч. — Раньше по закону били, таперя без закона будут.
— Ага, — кивнул рябой солдат. — Ротный тебе в зубы, а ты ему манихвест. Не положено, дескать, нашего брата по сусалам.
Откуда-то из толпы солдат раздался тонкий занозистый голос:
— Как ныне насчет пособиев нашим семействам? Разъясните, господин хороший!
Озиридов вскинул голову, настороженно улыбнулся и, стараясь перекричать загомонивших солдат, ответил:
— По положению сельские общества обязаны поддерживать семьи призванных по мобилизации.
— Энто понятно! — протянул все тот же голос. — Токмо не плотят они.
— Как это не платят? — озадаченно пригладил бородку Ромуальд Иннокентьевич. — Обязаны платить!
— А вот так. Приходят бабынсолдатки к старосте, а он им и ответствует, дескать, недавно сражение большое было, может быть, твово убило, тады и пособие тебе не полагатся!
Озиридов смущенно кашлянул:
— Действительно… В случае гибели мобилизованного выплата пособия его семье прекращается… Но то, о чем вы рассказываете, это
Не дожидаясь более каверзных вопросов, он бочком спустился со снарядного ящика и, раскланявшись с полковыми офицерами, заспешил к зданию вокзала.
Пётр нагнал Озиридова уже на Михайловской, окликнул:
— Ромуальд Иннокентьевич!
Озиридов оглянулся, посмотрел непонимающе:
— Не имею чести…
— Белов я, Пётр.
Присяжный поверенный удивленно улыбнулся:
— Как же, как же… господи! Тебя и не узнать! Возмужал! Даже, кажется, подрос… — оценивающе осматривая парня, проговорил он. — Я совсем тебя потерял. Где ты, что ты? Девушка твоя ко мне приходила, разыскивала… Катя, кажется… А ты не заходишь. Нехорошо, молодой человек, нехорошо.
Пётр помрачнел. Совсем недавно он встретил сотниковца Игната Вихрова и узнал, что Лука Сысоев уже сговорился с Коробкиным и свадьба намечена на Покров. И теперь всякое упоминание о Кате причиняло ему почти физическую боль.
— Что же мы на улице-то стоим?! — вскинул руки Озиридов. — Пойдем ко мне, чаю попьём, поговорим.
Проводив Петра в кабинет, Ромуальд Иннокентьевич отправился на кухню, чтобы дать Клавочке распоряжение насчет самовара. Вернувшись, оживленно потер ладони:
— Ну-с, рассказывайте, молодой человек. Наслышан о ваших подвигах… наслышан.
Тон, каким были произнесены эти слова, насторожил Белова, он непонимающе посмотрел на Озиридова, недоуменно пожал плечами:
— О чем это вы?
— Скрытничаете, скрытничаете, молодой человек, — укоризненно протянул Ромуальд Иннокентьевич. — Скажу по секрету, небезызвестный вам ротмистр Леонтович является в некотором роде моим хорошим знакомым.
— Какой ротмистр, — натужно улыбнулся Белов.
— Да полноте, — укорил его Ромуальд Иннокентьевич. — Я же порядочный человек! И, как всякий русский либерал, с уважением отношусь к лицам, противоборствующим режиму.
— Я-то здесь при чем? — Пётр изобразил полное непонимание и смущение.
Ромуальд Иннокентьевич обиженно надул губы:
— Ты, конечно, можешь мне не доверять, что вполне понятно и объяснимо, но я и не собираюсь тебя ни о чем спрашивать. Просто я как-то беседовал с ротмистром, и он сетовал на местных социал- демократов, похитивших с товарной станции типографский шрифт, и упоминал в этой связи твое имя. Кажется, Леонтович и впрямь подозревает тебя в связях с эсдеками.
— Пусть его, — махнул рукой Пётр, решив не темнить.
— Ну а меня тревожит твоя судьба, — покачал головой Озиридов. — Ты мне симпатичен, а если ротмистр прав, то дело, которым ты занимаешься, — весьма и весьма рисковое.
Пётр усмехнулся:
— Знать бы, где упадешь, соломки бы подостлал. Отец мой вот никого не убивал, а пошел же на каторгу…
Озиридов понимающе кивнул, полез за папиросами. Пётр продолжил, подняв на него глаза:
— Я вас не виню, не думайте. Вы всё равно не могли ничего сделать. Так уж всё устроено. Кому бедовать? Бедняку, конечно.
Озиридов с интересом всматривался в Петра. Каких-то полгода назад сидел перед ним доверчивый крестьянский парень, краснел и заикался, а теперь… Неожиданно даже для себя Ромуальд Иннокентьевич заговорил с ним как с равным:
— Конституция нужна! Конституция! Такая, чтобы ограничила власть монарха. А? Свободные выборы местного самоуправления, свобода слова, печати. Собраний. А?
— Наверное, — соглашаясь, кивнул Пётр. — Но это лишь первый шаг.
— Первый? — удивился Ромуальд Иннокентьевич. — А каков же второй?
— Диктатура пролетариата, — как нечто само собой разумеющееся, заявил Белов.
Озиридов поморщился:
— Формула! Голая формула! Вижу, книжек начитался. Слово-то какое! Диктатура!
— Диктатура народа, — убежденно пояснил Пётр. — Власть рабочих и крестьян.
— Где же ты в Сибири видел пролетариат? — скептически возразил Ромуальд Иннокентьевич. — Мы идем другим путем, не таким, как Россия. У нас и рабочие-то появились только вместе с железной дорогой.
— А приисковые? А те, что в копях? Они не пролетариат?
— Ну, допустим, — снисходительно согласился Озиридов. — А что ты скажешь о нашем сибирском мужике? Разве это не особый этнографический тип? Сибиряк! Ведь это что-то вроде американского или австралийского скваттера былых времен, только те прихватили с собой большой запас культуры, чем наш ссыльный с урезанным ухом или охочий человек, прибранный на пашне. Как тип, сибиряк рос в отсутствие крепостного права и посреди суровой природы, что его с россиянами ровнять? Отсюда и его предприимчивость, практичность, привычка полагаться только на себя. Я ведь специально занимался этим вопросом.
Пётр слушал Озиридова с легкой завистью. Вот так бы научиться говорить, легко и непринужденно! Правда, это не помешало ему возразить:
— Вы, Ромуальд Иннокентьевич, говорите о старожильцах. И напрочь забываете о переселенцах, как моя семья, и инородцах. И даже не о старожильцах говорите, а о кулаках, захапавших лучшие земли. Я это по нашему Сотниково хорошо знаю. Там все уважаемые члены обчества вовсе не из малоимущих. Не так разве?