Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 35)
— Это кто же этак про судьбину мужицкую сказал? — удивился Гаврилыч. — Уж оченно душевно сложено.
Ашбель вздохнул:
— Был такой поэт… Некрасов.
— Не слыхал, — покачал головой старик, поинтересовался у Петра: — А ты?
— Учитель в школе говорил про него, — припомнил Пётр.
— Хороший, видать, тебе учитель попался, — посмотрел на него Ашбель.
Пётр насупился:
— Не очень… — и, уже поднимаясь вслед за приказчиком по лестнице, спросил: — Исай Моисеевич, а у вас книжка этого Некрасова есть?
— Прочесть хочешь? — приостановился Ашбель. — Есть. Завтра и принесу.
Они прошли к своему прилавку. Рабочий день начинался, по залу носились приказчики и их подручные, подгоняемые резкими окриками тучного, чем-то с утра недовольного старшего приказчика Еремеева.
Исай Ашбель внимательно присматривался к своему подручному. Парень добросовестный, вежлив без угодливости. Старался разобраться во всех тонкостях работы и книгами вдруг увлекся. Некрасова прочитал, потом сборник Кольцова. А больше всего потрясла Петра книжка Войнич.
— Ну, это… — сказал он утром как-то даже растерянно. — Неужто и у нас такие люди, как Овод, есть?
Раскатывая по прилавку штуки сукна, Ашбель сдержанно заметил:
— Есть. Конечно.
— Да неужто? — озадаченно покрутил головой Пётр.
— А как без таких людей? — посмотрел на него Ашбель. — Сам же рассказывал, как у вас в селе политика арестовали. Точно, наверное, такой…
Пётр внимательно глянул в карие глаза приказчика.
Все чудилось ему, что за карими этими глазами, за их спокойным блеском, да и за голосом ровным, всегда негромким, прячется тайна какая-то.
Да и в самом деле была у Ашбеля тайна, только умел он ее хранить.
С родителями ему, можно сказать, повезло. Отец его, Моисей Ашбель, был довольно известным купцом в захолустном сибирском городишке Каинске, прозванном «жидовским Иерусалимом», так как с самых давних времен селились в нем сосланные из Малой и Белой Руси евреи. Зная пристрастие подобных ссыльнопоселенцев к мене-торговле, власти запрещали им вести коммерцию за пределами уезда, но они и на таком малом пространстве умели разжиться. Капиталы, конечно, не те, что у золотопромышленников, прасолов, мукомолов, но на жизнь и на обороты хватало.
Моисей Ашбель проходил по второй гильдии. Свято чтя законы своей веры, он регулярно посещал синагогу, на Пасху кушал испеченную женой мацу, а по субботам предавался отдыху. В лавке, рядом со старшими с малых лет крутился и Исайка, внимательно прислушиваясь к советам родителя. Все казалось навечно определенным. Но в год, когда Исаю стукнуло семнадцать, и его подбородок покрылся первым пушком, случилось нечто непредвиденное.
Исай влюбился.
Влюбился не в Ревекку, дочь добропорядочного гильдийца и друга семейства, не в волоокую красавицу Голду, дочь худосочного сапожника, и даже не в дочь соседа аптекаря Мойши. Нет!
Исай полюбил Дарью.
Он увидел ее в прозрачном осеннем освещении. Под ногами шуршала сухая желтая листва, в воздухе плавали паутинки. Увидев, остолбенел.
Дарья сидела на телеге рядом с кудлатым хмурым мужиком, богатым торгующим крестьянином из соседнего с Каинском села.
Голубые глаза, боже! Губы пунцовые. Бархатные, вдруг зардевшиеся щеки, коса, брошенная через плечо на высокую грудь… Исая толкали, ему наступали на ноги, на него покрикивали, но он, как остолбенел, стоял и не мог сдвинуться с места.
Заметив кудрявого паренька, отец Дарьи хмуро побросал на телегу непроданные мешки с мукой. Сплюнув досадливо и обругав неудачный для торговлишки день, он полоснул кнутом лошадей и исчез из Каинска, считай, на полгода.
Но когда следующей весной, поддавшись на уговоры, мужик вновь прикатил в Каинск с Дарьей, чуть ли не на том же месте вырос перед ними всё тот же кудрявый потомок Моисея.
Жизнь есть жизнь.
Иногда для любви и времени много не надо. Узнав о том, что сын задумал жениться, старый Моисей вцепился в пейсы и, бегая из комнаты в комнату, громко запричитал. Исай, послушно склонив голову, безропотно внимал воплям отца, однако до него дошло, что жениться на православной отец ему все равно не позволит, даже если весь Каинск провалится прямо в ад. Но когда до него это дошло, Исай собрал свои немногочисленные вещички и ушел из дома, устроившись приказчиком к одному из русских купцов.
Что касается Дарьи, услышав от нее о таком странном романе, отец попросту избил ее, запретив и думать о замужестве. Отлежавшись, Дарья от своего не отступилась. Только после этого, смачно сплюнув, отец согласился встретиться с «энтим суженым». А встретившись, своего благословения все же не дал. И не простил молодых даже тогда, когда Исай из любви к Дарье сменил веру и стал православным.
Через месяц Дарья и Исай были в Томске, где и обвенчались.
Можно было заняться торговлей, аттестат у Исая был приличный, но, подумав, устроился молодой Ашбель в типографию Макушина учеником наборщика. Все там ему нравилось, даже запах свинцовой пыли. Ну и, конечно, стоя над наборной кассой, о многом можно было подумать.
К Ашбелю приглядывались. Он не знал этого. Но к нему приглядывались. А однажды пожилой печатник, лукаво усмехнувшись, пригласил молчаливого тихого наборщика на именины. В маленьком домишке, поставленном на краю города, Исай с удивлением увидел не только типографских ребят, но и незнакомых студентов из технологического института. Как и следует в таких случаях, устроились за праздничным столом, однако до водки и до закусок всё никак добраться не могли. Впервые услыхал Исай о противоречиях между трудом и капиталом, о стачечной борьбе. Резнули слух непривычные фамилии — Плеханов, Маркс, Ленин. А в целом все оказалось так интересно, что Ашбель теперь с нетерпением ожидал каждого нового собрания. Тогда же он выполнил первое задание: тайком отпечатал листовку Сибирского союза РСДРП.
Бывало, Дарья всхлипывала: опять прогулял всю ночь! Бывало, она в самом неподходящем месте вдруг находила опасную листовку. Исай улыбался, молча целовал Дарью. Но как-то, незадолго до Рождества, она, смущаясь, шепнула Исаю такое, отчего он на время и о собраниях забыл.
Дарья ждала ребенка.
Всю зиму Исай, как мог, оберегал Дарью. Сам топил печь, за водой ходил. Случалось, и на кухне помогал. Как иначе?
А потом пришла весна.
Товарищи из разрозненных социал-демократических групп Томска решили впервые вместе отметить Первое мая. Уже с ночи вывесили на столбах красные флаги с призывом: «Долой самодержавие», а утром на улицах замелькали фуражки студентов.
Исай поддался на уговоры и взял жену с собой на демонстрацию.
Дарья шла в плотных рядах, счастливо опираясь на руку мужа. Ее голубые глаза лучились. Так светел был день, что точно знала Дарья: вот появится сын, сядет Исай дома! А пока… Что ж, пока можно пройтись на людях, это интересно даже, вон как народ на улицы повысыпал! Кто присоединился к демонстрантам, а кто просто стоит, семечки да кедровые орешки щелкает. И «гороховые пальто» шныряют испуганно. Только городовые стоят, как столбы, все им кажется, что их, городовых, не сдвинут с места никакие события.
— Нам ненавистны тиранов короны, цепи народа-страдальца мы чтим…
Исай пел вместе со всеми. Слова этой песни были его словами, он всецело их поддерживал, верил в их правду. Пел, но так увлеченно и искренне, что один из городовых прямо с тротуара рявкнул:
— А ты, жидовская морда, чего разорался!
Добропорядочные жители, щелкавшие орешки, язвительно захихикали. Исай потемнел.
— Чеши домой, жидок! — еще раз рявкнул городовой и такую, видать, ощутил ненависть, что с маху опустил огромный кулак на черную непокрытую голову Исая.
А получилось так, что кулак пришелся по Дарье.
Исай молча бросился на городового. Тот отшвырнул его. Исай снова на него бросился. Снова был откинут, но снова вцепился в городового.
Кто-то из типографских тем временем поймал извозчика, усадил безвольно обвисшую Дарью в пролетку и увез к доктору.
Драка далеко не пошла. Исая оттеснили от городового, который уже хватался за шашку, а самого городового камнями загнали в какой-то подъезд. Впрочем, всё это Ашбель помнил плохо. Как дымом обнесло память, размыло, выпарило.
Дарья родила ему сына.
Но сама Дарья умерла через несколько часов после родов там же, на квартире доктора.
Еще через несколько часов умер ребенок Исая.
Исай почернел от горя. Ничего не видел и не слышал. Перед глазами постоянно стояла Дарья, такая, какой он увидел ее в первый раз: сидит на возу, глаза голубые, как небо над нею, и коса через плечо…
Понимая, что в таком состоянии Ашбель вряд ли может вести нормальную работу, товарищи предложили ему перебраться в Новониколаевск. Отдышись, сказали ему: грядет время событий. Скоро каждый человек станет нужен, а ты у нас человек опытный. Отдохни, приди в себя, мы в тебя верим. Хотя бы приказчиком пока покрутись, работа для тебя знакомая.
В магазин Фоменко Исая взяли с удовольствием: аттестат, опыт, да и молод еще, и, что вовсе нелишнее, тих, никогда не нахамит, не полезет в спор, не начнет нагло оспаривать то или иное. Ни одному покупателю, не говоря уже о хозяине магазина, и в голову не могло прийти, что тихий незаметный приказчик, с явным удовольствием обслуживающий любого покупателя, с чем бы тот к нему ни обратился, известен среди местных социал-демократов под кличкой Кроткий, что, впрочем, вовсе не характеризовало стиль его подпольной работы. Так уж жизнь распоряжается: зовут человека так, а поступки его под это имя не укладываются. Получается, что поступки, они как бы крупнее самого человека.