Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 34)

— Через перевал и подались, — Лёшка криво усмехнулся. — Куды ж им еще? В орду. Ищи их таперя!

— Это верно, — как бы про себя произнес Юлий Глебович. — Все следы снегом завалило…

Весна ворвалась в Новониколаевск внезапно.

За какие-то два дня снег превратился в мутные потоки, которые, собирая на своем пути клочки сена, сосновые щепки, шелуху семечек и кедровых орехов, устремились по Николаевскому проспекту к устью реки Каменки. Добегая до высокого обрывистого берега, они испуганно вскипали бурлящей шапкой, застывали на мгновение в растерянности и отчаянно низвергались в такие же мутные и неспокойные воды реки, чтобы вместе с ними через минуту влиться в освободившуюся ото льда надменно-величавую Обь и навсегда раствориться в ее свинцово-стеклянной глади.

Пришедшая на смену снегу вязкая грязь, смешавшись с конским навозом, расползлась по улицам. Она студнем разъезжалась пол колесами извозчичьих пролеток, лепешками летела из-под копыт лошадей, навязчиво облепляла галоши прохожих.

После суда над отцом присяжный поверенный Озиридов так долго разводил руками, так искренне извинялся, что не смог вызволить из беды Анисима, и так неподдельно был опечален исходом дела, что в конце концов Петру пришлось успокаивать не только сестру, но и присяжного поверенного.

Желая хоть чем-нибудь помочь молодым людям, Озиридов, уже прощаясь, предложил им перебраться в город, обещая свое содействие в устройстве на работу и в подыскании жилья. Не зная, как быть, Пётр посмотрел на сестру, и ее безвольно опущенные плечи, глубоко запавшие глаза острой жалостью резнули ему по сердцу.

В тот же день Пётр пошел к Терентию Ёлкину и заявил, что желает вернуть ему долг. Перепуганный Ёлкин долго отнекивался, но, в конце концов, уступил. На следующее утро сельский староста Мануйлов без лишних вопросов оформил передачу дома Беловых Терентию. И к полудню, провожаемые взглядами односельчан, то сочувствующими, то просто любопытными, а то и откровенно враждебными, брат и сестра выехали из Сотниково. Озиридов свое обещание сдержал. Петру подыскал место подручного приказчика в магазине готового платья и суконных товаров купца Фоменко, а Татьяне — место уборщицы в почтово-телеграфной конторе. Помог он им найти и недорогое жилье.

Татьяна ушла на работу еще затемно.

Опустив босые пятки на пол, Пётр с хрустом потянулся.

С удовольствием натянул он на плечи новенькую косоворотку, полюбовался на черные, в серую полоску брюки, прошелся, поскрипел новыми сапогами. К пиджаку он еще не привык, но чувствовал себя в нем совсем другим человеком, чем прежде. Всю эту одежду, столь необходимую в городе, заставила его купить сестра, потратив на это почти все деньги, вырученные от продажи лошади и саней. А в парикмахерской Петру пришлось расстаться и с пышным чубом. Так посоветовал горбоносый цирюльник, сам лысый, ну буквально как яйцо.

Поплевав на широкую ладонь, Пётр старательно пригладил волосы, уложенные на прямой пробор. В зеркале перед ним отразился румяный, полный сил парень, которому никто бы не дал его неполных семнадцати лет. Прямой нос, ямочка на широком, уже покрытом золотистым пушком подбородке. Пётр даже оскалился, пытаясь изобразить любезную улыбку, как ему посоветовал старший приказчик, но улыбка получилась хоть и широкая, зато малопочтительная. Ну и ладно! Пётр махнул рукой.

Нахлобучив на голову картуз с блестящим лаковым козырьком, он спустился во двор.

— Здорово, паря!

Пётр оглянулся. Догнав его, младший Илюхин — Николай — приветливо похлопал Петра по плечу, пристроился рядом, шагнул почти в ногу и снизу вверх, хотя и сам был не карлик, заметил:

— Ну, Петро, ты прямо настоящий приказчик.

Белов довольно ухмыльнулся, но, заметив в колючих глазах Николая усмешку, смущенно поправил картуз.

— Шел бы лучше к нам в депо, — продолжил Николай. — Охота тебе перед каждым расшаркиваться.

— Да я не расшаркиваюсь, — обиделся Пётр.

Николай снова хмыкнул:

— Давай, давай… Служи, можа выслужишься…

Пётр промолчал. И если до этого он шел, стараясь не запачкать новые сапоги, то теперь, назло попутчику шагал, не разбирая луж.

Поднявшись от Оби по Саратовской улице, они влились в толпу деповских рабочих и вместе с ними двинулись дальше, через широкую, изрезанную глубокими колеями Владимировскую, через редкий сосновый лесок. У депо Пётр коротко кивнул, прощаясь с Илюхиным, а через полчаса уже подошел к двухэтажному; красного кирпича, зданию магазина, недавно пристроенному вплотную к типографии Литвинова.

Огромные, выше человеческого роста, вывески с изображением одетых по последней московской моде франтоватых господ с тоненькими нафабренными усами и обворожительных большеглазых дам с неправдоподобно изящными талиями, красовались на крыше магазина и на каждом простенке, приглашая жителей города, как можно быстрее обновить свой гардероб. Недостатка в покупателях купец Фоменко, впрочем, не испытывал. Магазин стоял на бойком месте — на углу единственного в городе проспекта и улицы Гудимовской.

Щуплый, в залатанном зипуне, сторож Гаврилыч встретил Петра удивленно.

— Ты чё энто, малый, спозаранку заявился? — моргая заспанными глазами, просипел он.

— Дык господин старший приказчик наказали пораньше приходить.

Старик подошел к голландской печи, пошуровал потрескивающие в топке поленья:

— Ты энтого черта толстомясого не особливо слухай… Ён наговорит… По евонному разумению так приказчик вообче здеся жить должон…

Пётр несмело пожал плечами. Гаврилыч одобрительно глянул на него:

— А вообче-то ты, малый, правильно делаешь. Поступил в магазин, прилежание выказывай. Энто кажному нравится.

Продолжая разглагольствовать, сторож, шаркая ногами, направился к дверям.

— Вы куда, дедуня? — спросил Пётр, которому страшновато было оставаться одному в большом зале, среди развешанных пальто, плащей, костюмов, модных платьев. Манекены, расставленные тут и там, казались ему живыми людьми, лишь на мгновение застывшими, но готовыми сорваться с места, как только сторож Гаврилыч шагнет за порог.

— Ставни открывать пора.

— Давайте помогу! — сразу же вызвался Пётр.

— Ну, помоги, — не оборачиваясь, отозвался сторож.

Выйдя на улицу, они открывали высокие окна. Старик, громыхая ключами, отпирал замки, а Пётр поднимал тяжелые, связанные из узких металлических полос жалюзи.

— Чё, боязно было с болванами расфуфыренными оставаться? — сипло хихикнул Гаврилыч. — Я тоже по первости, как сюды поступил, от них шарахался. Стоят, словно нечистая сила, руки на растопырку, глазища таращат, того и гляди накинутся… Осеню себя крестным знамением и иду мимо… А они в спину смотрют, ажно мураши промеж лопатков бегают… Потома привык… Веришь, нет, разговариваю иной раз с которыми. Моя-то старуха уже пятый год, как прибралась, детей своих и не вижу, разбрелись кто куда. Поговорить не с кем… вот и разговариваю с энтими… На втором этаже, к примеру, как зайдешь, по праву руку, где польта продают, господин стоит. Вылитый Мефодий Кузьмич, энто управляющий имением у нас в Расеи, под Тамбовом был. Токо тот злющий, как кобель цепной, а энтот ничаво, спокойный. Говоришь с ним, а у его личность такая… понятливая.

— О чем это ты, Гаврилыч, распространяешься?

Пётр обернулся на голос и увидел улыбающегося приказчика — Исайя Ашбеля, у которого он со вчерашнего дня состоял в подручных.

Невысокий, узкий в плечах молодой человек с болезненно бледным лицом, острой серной бородкой и большими залысинами был по душе Петру. Поглядывая своими грустными, влажно поблескивающими глазами, с едва различимой в них, глубоко запрятанной усмешкой, он ненавязчиво, но толково разъяснил Петру маленькие премудрости торгового дела: как удобнее взять штуку материи, как эффектнее раскатать ее перед покупателем, как ловчее орудовать деревянным, отполированным руками аршином, как правильнее стоять за прилавком, чтобы ноги меньше уставали.

Гаврилыч, услышав приказчика, усмехнулся:

— О жизни вот с малым беседуем… К примеру, отчего так получается? Я вот до шестого десятка дожил, а пальта не нажил, все в драном зипуне хожу, а энтих деревянных болванов разодели, хоша сичас в теантер… А вроде на печи не леживал, всю жистю спину гнул.

Пётр и сам всякому дивился. Вот вчера отмерял хорошенькой дамочке шелк, которого хватило бы с лихвой, чтобы пошить половине сотниковских девок нарядные кофточки, а ткань, как он узнал, предназначалась для обивки спальни.

— А сам-то, Гаврилыч, как полагаешь? — усмехнувшись, спросил Ашбель.

Старик сдвинул на лоб облезшую шапку, поскреб затылок.

— Я, Исайка, так полагаю. Мужик-то у нас, что в Расеи, что в Сибири, почитай, чище лошади на вожже ходит. Его кажный, кому не лень, доит.

Лицо приказчика посерьезнело. Ровным своим, почти лишенным выражения голосом он продекламировал:

— Укажи мне такую обитель, я такого угла не видал, где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не стонал… Стонет он по полям, по дорогам, стонет он по тюрьмам, по острогам, в рудниках на железной цепи… Стонет он под овином, под стогом, под телегой, ночуя в степи… Стонет в собственном бедном домишке, свету божьего солнца не рад, стонет в каждом глухом городишке, у подъездов судов и палат…

Пётр почувствовал, как защемило у него в груди. Вспомнилась дорога из Курска, смерть матери, беды переселенцев, теряющих в дороге стариков и малых детей. А еще это несчастье с сестрой. И отец, пошедший на каторгу.