Александр Ярушкин – Рикошет (страница 58)
— Передам, — довольно кисло проговорил Добровольский.
Добровольский нетерпеливо перебивает:
— Это я помню. Привет от тебя передал, но все равно, попили они моей кровушки… Ты расскажи, как с Мозжейкиным побеседовал?.. Я с ним никак не могу общий язык найти. Вызывал два раза — молчит, хоть клещами слова вытаскивай!
— Интересно, стал бы ты на его месте соловьем петь? — скупо роняет Кромов.
Следователь задумывается, легонько тарабанит пальцами по столешнице:
— Хм… Действительно… Вообще-то, впечатление он на меня произвел неплохое. Спокойный, даже не подумаешь, что мог в петлю сунуться. Хотя… Другой-то проорется, проматерится — и все дела. А такие, как Мозжейкин, копят в себе, накручивают, нагнетают… и молчат. Потом наступает предел и…
— За доведение до самоубийства привлекать думаешь?
Добровольский отвечает с горькой усмешкой:
— Кого?..
— Всех троих, — хмурится Кромов.
Вздохнув, следователь вытягивает ящик стола, подает ему Уголовный кодекс, а сам заунывным голосом цитирует по памяти:
— Доведение лица, находившегося в материальной или иной зависимости от виновного, до самоубийства или покушения на него путем жестокого обращения с потерпевшим или систематического унижения его личного достоинства… Так сказать, диспозиция статьи сто седьмой не позволяет.
— Хочешь сказать, унижение есть, а зависимость отсутствует? — раскрыв кодекс на нужной странице, медленно выговаривает Кромов.
— Именно!.. Впрочем, над этим я голову не особенно ломал. Как представил, что Мозжейкину на вопросы суда принародно отвечать придется, так и перестал ломать…
Взгляд Кромова теплеет:
— Не боишься, что суд вернет дело на дослед? Ведь прокурор за это не погладит.
— Боюсь, не боюсь — моя забота, — усмехается Добровольский. — Но чтобы вернуть дело на доследование, нужны веские основания. В нашем же случае, по точному смыслу статьи, привлекать некого! А аналогия, сам знаешь, в уголовном праве не допускается… Да и Мозжейкин, думаю, не будет настаивать.
— Это уж точно, — соглашается Кромов.
Лежал Мозжейкин в шестиместной палате. Очевидно, врачи побоялись поместить его в одноместную, или просто она была занята очередным чиновным больным.
Палата была веселая. Кромов понял это еще в коридоре. Жизнерадостный гогот, рвущийся из открытых дверей, даже слегка озадачивал. Причина смеха стала ясна оперативнику чуть позже — палата резалась в «подкидного».
Поначалу на Кромова никто не обратил внимания, но когда он направился к койке Мозжейкина, шум сразу стих, куда-то исчезли карты, а больные, с интересом глазея на посетителя, разбрелись по своим местам.
Кровать Мозжейкина стояла в темном углу. Он лежал и смотрел прямо в потолок.
— Здравствуйте, — стараясь говорить как можно тише, сказал Кромов, и представился.
Даже не взглянув на него, Мозжейкин отвернулся к стене. Кромов посмотрел на больных, кивком попросил оставить его наедине с Мозжейкиным.
— Васька, — обращаясь к веснушчатому парню, произнес мужчина в красном спортивном костюме. — Айда, покурим.
Тот понимающе заспешил к выходу. Остальные потянулись следом, на ходу придумывая, неуклюжие благовидные предлоги. Когда дверь закрылась за последним, Кромов мягко проговорил:
— Андрей Борисович, у меня просьба к вам…
Мозжейкин не пошевелился. Кромов ждал.
— Чего вы от меня хотите? — наконец услышал он.
— Узнать причину.
— Вас это не касается.
— А вдруг?
Внезапно Мозжейкин обернулся, резко сел на кровати. Худое, бледное лицо порозовело, острый нос, казалось, готов был впиться в оперативника:
— Жить или умереть — личное дело каждого!
— Вы твердо в этом убеждены? — не реагируя на свистящий шепот Мозжейкина, спокойно полюбопытствовал Кромов.
— Дискутировать я не имею желания!
— Так была причина или нет? — стараясь по реакции угадать ответ, повторил оперуполномоченный.
— Нет, — буркнул Мозжейкин, упал на подушку, снова отвернулся к стене.
— Значит, была… — тихо констатировал Кромов.
— Вам-то какое дело?! — огрызнулся Мозжейкин.
— Мне лично — никакого, — ответил Кромов и поднялся с табурета.
Добровольский понимающе качает головой:
— С тобой он тоже не очень разговорчивым был…
— Да… Но я понял главное — Мозжейкин далеко не псих.
— То есть, решил искать причину? — догадывается Добровольский.
Кромов кивает:
— Примерно так.
Раздается негромкий, но требовательный стук в дверь. Следователь досадливо бросает:
— Войдите!
В кабинет осанисто вплывает ревизор:
— Прошу меня извинить, но в повестке указано, что вызывают к одиннадцати… Время уже…
Добровольский долгим и как бы непонимающим взглядом смотрит на зажатую в руке железнодорожного служащего повестку. Потом спрашивает:
— Вы — Стрюков?
— Стрюков, — уважительно относясь к собственной фамилии, отвечает ревизор.
— Подождите немного, я занят.
— Но мне на работу…
Взгляд следователя становится строгим:
— Я попросил подождать. Повестку отмечу, как полагается.
Когда Стрюков исчезает за дверью, следователь хмыкает:
— Торопится…
— Руки-то подрагивают, — замечает Кромов.
— Я тоже обратил внимание. Подождет. Потом благодарить будет, что дал лишний час побыть свободным человеком… хоть и в коридоре… Продолжай.
— Из больницы поехал домой к Мозжейкиным. Решил с женой побеседовать.
— Почему домой? — удивляется следователь.
— На фабрике, где она работала, сказали, что Мозжейкина взяла три дня за свой счет.