Александр Ярушкин – Рикошет (страница 55)
Добровольский загадочно улыбается. Кромов видит веселые искорки в его глазах и непонимающе хмурятся.
— Не дожал ты Ерохина, — говорит следователь. — Час назад Брылкин звонил. Ерохин пришел с повинной и все рассказал: как и за что жену из вагона вытолкнул… А ты, выходит, не дожал…
Кромов опустошенно кивает, потом слабо улыбается.
— Не дожал…
ДОЖДЬ В ДЕКАБРЕ
Рассказ
Кромов шагает с удовольствием. Тротуар устелен веселым скрипучим снежком, легко дышится, легко чувствуется… Отпуск на то и отпуск, чтобы человек окреп, воспрял духом и приготовился к длинному рабочему году, который, не подчиняясь календарю, может тянуться и десять, и одиннадцать, или, как это было в случае с Кромовым, целых девятнадцать месяцев. Все зависит от начальства, вернее, от количества материалов, отписанных для раскрытия.
— Наконец-то попался! — слышится плотоядный возглас.
Кромов оборачивается.
Радостно потирая синие от призрачного света фонарей руки, к нему спешит следователь прокуратуры Добровольский.
— Ищу-свищу, а его след простыл! — смеется следователь, довольный встречей.
— В отпуске находился, в заслуженном, — улыбается Кромов, пожимая холодную, как ледышка, руку.
Предвосхищая вопрос, Добровольский виновато поясняет:
— Вчера полез в автобус, перчатки в карман засунул. До дома доехал, все нормально. Выхожу, хвать-похвать, одной нет… Хожу теперь без перчаток, в одной-то как-то неудобно… Надо будет в ЦУМ заскочить за новыми, да все…
Они идут рядом. Широкоплечий, выше среднего роста, Кромов и невысокий, худенький, но весь как-то ладно скроенный Добровольский. На оперуполномоченном — сутулящая его пухлая спортивная куртка. На следователе — элегантное двубортное пальто.
— Лихо ты от меня тогда улизнул, — сокрушенно качает головой Добровольский. — Шмыг! И нет его…
— На задержание вызвали, — оправдывается Кромов.
— Кого это ты задерживал? — приостанавливается следователь.
— Да так… бухгалтера одного…
Кромов подбежал к группе граждан, суетливо окруживших вход в подъезд жилого дома. Чтобы сразу внести ясность, бросил:
— Уголовный розыск!
Две пожилые тетки — фигурами, набитыми авоськами, пальто местной фабрики, возбужденными лицами похоже на сестер-близнецов — наперебой принялись рассказывать о случившемся.
— Кто потерпевшая?! — резко оборвал гомон оперативник.
Из-за спин теток робко вышла тщедушная женщина-подросток с шестимесячной завивкой на голове:
— Я…
Голосок прозвучал тихо и неуверенно, словно до сих пор не могла она понять, с ней ли произошло несчастье или с кем другим.
— Он был вооружен? — отрывисто спросил Кромов.
— Да-а…
— Нож?
— Кажется, нож… блеснуло что-то… узкое, длинное… — почти прошептала потупившаяся потерпевшая.
— Прямо к горлу подставил! — взметнув руку к слоеному подбородку, подсказала одна из теток.
Продолжая смотреть на застенчивое лицо потерпевшей, Кромов спросил:
— Внешность запомнили? Узнаете, если что?
— Да-а… Злобная такая…
— Старшину милиции не видели? — оглядев людей, поинтересовался Кромов.
— В подъезде он, тута, — поспешила вставить другая тетка. — Старенький… Ой, пырнет его бандюга!
Кромов пропустил мимо ушей этот вопль, взглянул на пожилого моряка с погонами капитана третьего ранга:
— Товарищ военный…
Повисшая на руке моряка женщина негодующе всхлипнула:
— Никакой он не военный! Военруком в школе работает!
— Прекрати! — холодно прошипел муж.
— Вырядился! — в голосе женщины звучало нечто, очень похожее на заурядную ненависть.
Кромов прервал перепалку:
— Товарищ капитан третьего ранга, оставайтесь с женщинами, если кто-нибудь выйдет из подъезда, задерживайте… И сразу зовите меня…
Не мешкая больше ни секунды, Кромов кинулся к дверям девятиэтажки.
Старшина Яремчук был старшиной не только по званию, но и по занимаемой в отделе милиции должности. Уже тридцать лет он ежегодно, по осени, выдавал работникам обмундирование и в течение всего года следил за кучей всяких хозяйственных мелочей. Всегда бубнил что-то под нос, путая русские слова с украинскими, ворчал, когда приходили в каптерку с просьбой заменить замок в двери кабинета. Присматривал он и за пятнадцатисуточниками, делающими в отделе капитальную уборку, самолично руководил ремонтом помещений. Оперативной работой он никогда не занимался.
Поэтому Кромов и спешил.
Однако застал старшину в самом безоблачном настроении. Смуглое до черноты, но не от загара, а от природы лицо Яремчука довольно осклабилось:
— Катается, подлюка!
— Катается…
Кромов подошел к закрытым дверям лифтовой шахты, прислушался. Звук движущейся кабины то уходил вверх, то замирал, то приближался, потом снова уползал к последним этажам.
— Минут пять ездит, — посетовал старшина. — И не ухватишь.
— Так, так, так, — пробормотал Кромов, на мгновение задумавшись.
Старшина задрал голову, придерживая фуражку, зычно гаркнул:
— Эй! Кончай баловать! Спускайся! Все одно поймаем!
Лифт остановился примерно на пятом этаже, раздался вспугнутый топот нескольких ног, хлопок двери, детские голоса. Яремчук озадаченно повернулся к оперуполномоченному:
— Никак и взаправду малятки шалили…
Кромов шагнул к лестничному пролету и остановился. Навстречу спускался улыбчивый молодой человек в шляпе с узкими полями, сереньком плащике, застегнутом не все пуговицы, из-под которого виднелся аляповатый галстук, какие еще встречаются на интеллигентах из сельской местности. Освобождая Кромову дорогу, молодой человек чуть прижался к перилам, с удивлением воззрился на переминавшегося старшину, продолжил спуск.
Кромов пропустил его, тоже посмотрел на старшину, а потом тихонько выглянул из подъезда.
Молодой человек спокойно проследовал мимо галдящих теток, даже, кажется, слегка кивнул им. Но чем дальше удалялся он от подъезда, тем торопливее становились его шаги.
Кромов вышел на улицу, спросил у потерпевшей:
— Он?
— Не-ет… — в сомнении повела плечом девушка.
Кромов крикнул громко:
— Молодой человек! Задержитесь, пожалуйста!