Александр Ярушкин – Рикошет (страница 46)

— А луноход?

— Соберу и позову тебя, вместе запустим.

Войдя в дом, Ерохин остановился у порога.

В кухне, не замечая появления хозяина, громко разговаривали жена и ее подруги.

Задержав взгляд на столе с остатками закуски и пустой бутылкой из-под вина, Ерохин отчетливо произнес:

— Здравствуйте, гостьюшки…

Разговор мгновенно стих. Женщины разом обернулись. Ерохин поставил чемодан, язвительно осведомился:

— Чего примолкли? Продолжайте веселье… Или помешал? Так вы не тушуйтесь, ешьте, пейте…

Подруги суетливо выбрались из-за стола, хотели выскользнуть в прихожую, но Анна поймала их за руки:

— Куда засобирались?! Никуда я вас не пущу! Хозяин пришел, а вы бежать!

Почти силой усадив их, она задиристо обратилась к мужу:

— Составь компанию, Ерохин! У нас еще осталось…

Валентина, смущенно прикрывая рот, хихикнула:

— Выпей уж с нами! А то, что за застолье без мужика?

— Словно и не домой пришел, — поддержала Ирина, деловым движением поправив лямку бюстгальтера.

Ерохин насупился, обвел их недобрым взглядом, отчего с раскрасневшихся от вина лиц женщин сползли улыбки.

— Шли бы вы отсюда, — глухо проронил он.

Подруги поглядели друг на друга, на вольготно откинувшуюся на стуле Анну. Та небрежно махнула рукой, давая понять, что не стоит обращать внимания на подобные мелочи.

Ерохин так же угрюмо добавил:

— Отдыхать мне после поездки надо…

— Ну и отдыхай, кто тебе не дает?! — с равнодушной злостью бросила Анна. — Дом большой. Иди в спальню, закройся и спи, сколько влезет!

То, что муж, словно и не слыша ее, отвернулся и стал снимать плащ, и боязнь показаться смешной в глазах подруг прибавили ей злости.

— Сам в гости не ходишь, к себе не приглашаешь, так и мне нельзя?! В кои веки люди пришли, а он разгунделся, как баба!

Ерохин повесил плащ, снял ботинки, убрал с дороги чемодан, с неясной улыбкой приблизился к столу.

— Чего глазами сверлишь? — вызывающе ухмыльнулась Анна.

Он смотрел на ее миловидное лицо, на полуоткрытые сочные губы, на колючий прищур глаз. Смотрел и чувствовал во рту привкус металла. Потом внезапно всем телом подался ней и наотмашь ударил по искривленным в ухмылке губам.

— До сих пор уверены, что поступили правильно? — спрашивает Кромов.

— А что мне было делать? Увещевания на нее не действовали.

— Есть, наверное, и другие методы воспитания?.. Если было так невмоготу, расторгли бы брак.

— Думал об этом. Даже к адвокатам ходил. Сказали, дохлый номер, какая-никакая, а мать. Суд, дескать, всегда ребенка матери оставляет. А я без Витьки не могу. Да и с ней страшно его оставить… Пропал бы пацан.

— Надо было обратиться в районо, поставить вопрос о лишении родительских прав.

— Ха. Она же не совсем пропащая была. Работала на фабрике. Там ее никто пьяной не видел. Это она дома с подругами гужевалась. Кто бы ее лишил?

— И при вас гужевалась?

— При мне не особенно… Но я же все время в разъездах.

— Сменили бы работу.

— Платят прилично, — после недолгого раздумья отвечает Ерохин. — Да и время для хозяйства остается… оставалось.

Кромов записывает его слова, но с вопросом не торопится. Долго разминает сигарету, тщательно прикуривает. Словно разговаривая с самим собой, произносит:

— О заработке думали, о хозяйстве думали, уверяете, что не можете жить без сына… а работу не сменили…

— А для кого я горбатился?! — взвивается Ерохин, и его кустистые брови гневно топорщатся. — Для себя, что ли?! О Витьке и думал! Сам-то после войны рос, хлеба вдосталь не видел, не то что конфет! В обносках братовых ходил! Хотел, чтобы у Витьки все было!.. Любите вы все морали читать! Конечно, власть! в погонах! все понимаете, все знаете! учите нас дураков!.. Поклон вам низкий за это!

— Извините, — тихо говорит оперуполномоченный.

Кромов привычными движениями укладывал командировочный портфель. Бритва, пачка лезвий «Спутник», мыльница, зубная щетка, до половины сплющенный тюбик «Мэри», чистые носки, платок…

— Вроде, все, — распрямив спину, пробормотал он.

— Полотенце забыл, — сухо напомнила жена.

Она сидела на диване, подобрав под себя ноги, и делала вид, что увлечена вязанием. Работал телевизор. На экране улыбчивый дядя Володя Ухов рассказывал о передачах на завтра.

— В гостинице дадут, — защелкивая замки портфеля, отозвался Кромов. — А если нет, и так обойдусь.

— Ты без всего обойдешься, — не поднимая глаз, негромко, как бы самой себе, сказала жена.

Кромов присел рядом, хотел прикоснуться к ее руке. Она отодвинулась.

— По-моему, это неплохо иметь столь непритязательного мужа, — пошутил он и виновато добавил: — Ну что я могу поделать, если у меня такая разъездная работа?

— И тебе, кроме нее, ничего не нужно. Ты и без семьи так же прекрасно обойдешься, как и без полотенца. Тебе же все равно, есть мы со Славкой или нет. У тебя своя жизнь, свои интересы… От бесед со своими преступниками ты получаешь большее удовольствие, чем от общения со мной. В гости нам ходить некогда, в кино и то уже год не были. Про театры я даже не говорю… Вот Олег! Ленка с ним горя не знает. Сидит он себе в своем отделе архитектуры, вовремя на обед приходит, вовремя с работы, по субботам и воскресеньям вместе на дачу ездят, детьми занимаются.

Жена говорила ровным тоном, но слова падали, как льдинки. Маленькие и колючие.

Кромов почти физически ощущал их холод.

— Я тоже иногда вовремя прихожу, — неосторожно перебил он.

Жена горько усмехнулась:

— Раз в год… Славка уже забыл, как ты выглядишь. Скажи, когда ты с ним занимался?.. Когда проверял уроки?..

Кромов озадаченно наморщил лоб. В голову ничего не приходило, и он смутился:

— Мда…

Жена искоса глянула на него, проверяя искренность смущения. А Кромов в этот момент допустил еще одну ошибку — посмотрел на часы.

— Опять торопишься, — вздохнула она.

— Опять…

Неожиданно она обхватила его за шею, и по ее вздрагивающим плечам Кромов скорее почувствовал, чем понял, что она плачет.

— Ну что ты, что? — бережно прикасаясь к ее рассыпавшимся волосам, хрипло проговорил он. — Я же скоро вернусь…

— И все пойдет по-старому, — сквозь слезы улыбнулась жена и попросила: — Не сердись, Кромов… Ладно? Я сегодня злая. Думала, хоть неделю дома побудешь, в ты из Красноярска и сразу на самолет…

— И ты на меня не сердись… Такой уж я неисправимый. Опером был, опером и на пенсию уйду.

— Скорей бы! — рассмеялась она и оттолкнула его: — Иди, а то твой противный самолет улетит без тебя.

В автобусе Кромов смотрел на чей-то плотный затылок, и воспоминания о доме постепенно отходили на задний план, уступая место мыслям о предстоящей командировке.