Александр Ярушкин – Рикошет (страница 22)
— Хорошо относилась, — отвечает Римма, видя, что я не намерена повторять.
— А она к вам?
— Она?.. Тоже…
Откладываю в сторону заполненную повестку, поднимаю глаза:
— И давала поносить перстень?
— Перстень?
— Тот самый, — подсказываю я.
Римма тянет с ответом:
— С бриллиантом?
— Да.
— Иногда давала… Ненадолго…
— Когда это было последний раз?
— Когда?.. Точно не помню…
Сговорчиво улыбаюсь:
— Меня устроит и приблизительная дата.
Римма отводит взгляд от полюбившейся точки в полу, принимается рассматривать пропыленные туфли Толика. Он смущенно делает ноги крестиком.
— Месяца три назад, — заканчивает вычисления Римма. — Потом тетя отдала перстень Людке… Людмиле, сестре моей.
— Значит, перстень у Людмилы?
— Она говорит, что вернула тетке… Тете Ане…
Намеренно высказываю сомнение:
— Может, перстень был фальшивый?
— Стала бы тетя Аня держать фальшивый! — обижается Римма. — Она нам с Людкой как-то доказывала, что настоящий. Чиркнула по зеркалу, там сразу царапина, как от стеклореза.
Сама того не зная, серая дюймовочка сняла один из многочисленных камней с моей души. Теперь не буду мучаться и ломать голову над версиями, объясняющими возникновение бриллиантовой отметины на помутневшей поверхности стуковского зеркала.
Внезапно глаза невзрачного создания становятся колючими.
— Может, и врет, — почти утвердительно произносит она.
Настала и моя очередь переспрашивать:
— Кто врет?
— Людка. Точно, у нее перстень! Ведь тетка же незадолго до смерти меня доводила, мол, на Людочкиной полненькой ручке перстенек очень хорошо смотрится, — ядовито выпаливает Римма. — Как я раньше не сообразила?! Вот корова! И перстень ей, и все остальное по завещанию ей, а мне шиш с маслом!
На кухню врывается узкогрудый длинноволосый юноша. Тот самый, который не далее, как сегодня утром, очень быстро и весьма своеобразным способом покинул киоск Архипова-младшего. Симпатии его прыщавая физиономия не вызывает. К тому же, он, в отличие от Риммы, в нетрезвом состоянии. Остекленевшим взглядом он обводит кухню. Придерживаясь за стену, делает шаг в мою сторону:
— Ты кто?
Римма поспешно одергивает его:
— Иди, Витька, отсюда. Следователь это.
— Следователь?! — с угрозой произносит Трушников.
Ругаю себя последними словами за этот дурацкий визит. В животе становится холодно, будто стою на самом краешке плоской крыши девятиэтажки и смотрю вниз. Делаю попытку непринужденно улыбнуться.
— Чего ты здесь вынюхиваешь?! Чего тебе здесь надо?! — надвигается Трушников.
Сдерживая нервную дрожь, твердым голосом отчеканиваю:
— Сберегательную книжку Стуковой!
Глаза длинноволосого на секунду обретают осмысленное выражение, губы кривятся:
— Ишь ты ка-кая! Да я тебе!
Он заносит растопыренную пятерню.
Никогда прежде не могла даже представить, что у моего любимого может быть такое свирепое выражение лица.
В мгновение ока Толик обхватывает Трушникова, приподнимает его, яростно сдавливая бока. Но тот умудряется оттолкнуться ногой от стены, и они с грохотом валятся в угол.
Римма прижимается к подоконнику, коротко взвизгивает.
Когда спохватываюсь, Толик уже придавил противника к полу.
— Позовите кого-нибудь, в конце концов! — кричу на Римму.
Она всхлипывает:
— Да нет никого! Вдвоем мы…
Трушников, видимо, догадался, что допустил глупость. Он сдавленно и виновато сипит:
— Отпусти, не буду больше.
Разгоряченный схваткой, Толик неохотно отпускает его, встает. Поправив очки, он снова превращается в учителя истории с передовыми педагогическими взглядами. На лице читается желание провести воспитательную и душеспасительную беседу.
Сердито смотрю на Римму:
— В понедельник жду вас обоих к десяти часам. Надеюсь, адрес прокуратуры вам известен. Возьмите повестки.
Римма медлит, и я всовываю повестки в руку поднявшегося с пола Трушникова.
Просто умираю от хохота. Смотрю на Толика и хохочу. Пытаюсь сдержать смех, но добиваюсь совсем обратного результата: из глаз бегут слезы. Толик хмурится и этим доканывает меня. В изнеможении падаю на руль.
— Успокоилась?
Вытираю платочком глаза, виновато говорю:
— У тебя будет синяк.
Это известие пугает моего отважного рыцаря. Он сдергивает очки и, подслеповато щурясь, вытягивает шею к зеркальцу заднего вида. Принимается горестно созерцать багровую припухлость под глазом.
— О табуретку, наверное, шарахнулся, — расстроенно бормочет он. — Как же я теперь на уроках покажусь?
Чтобы снова не расхохотаться, стараюсь не рисовать в воображении сцену появления учителя истории перед классом. Говорю с самым серьезным видом:
— Скажешь, что на тренировке по джиу-джитсу заработал.
Толик недоверчиво склоняет голову:
— Думаешь, поверят?
Прозвучавшая в его голосе неподдельная надежда вызывает во мне материнскую нежность. Глажу Толика по щеке и приговариваю:
— Конечно, поверят…