Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 74)
Под хлопки и свист за окном я карабкаюсь на стол, подстелив газету.
— А ночью однажды — стук в дверь. Шевелев открывает, а там… Ну по нынешним временам, милицейская, скажем, машина. За мной приехала. Перепугались мы… А меня привезли в местную тюрьму. Там в камере на полу сидят человек двадцать здоровенных мужиков. И лица у всех в крови. Подрались, что ли… Офицер мне и говорит: вы их, мол, помажьте чем-нибудь, красавцев этих. А они, бедолаги, сидят и смотрят на меня так… Я не знаю… У кого-то и слезы на глазах. Сама чуть не реву, зеленкой мажу. Вернулась домой — Шевелев ни жив ни мертв с Леончиком на руках… Только на следующую ночь опять за мной приехали. Они, видно, нарочно теперь разодрались. Я им и говорю: ребята, я ведь все понимаю, я к вам и так буду приходить, осмотры делать. Вы только не деритесь каждый день — у меня ребенок дома маленький. Так и ничего. Раз в неделю посещала их. Как дети — с любой ерундой на осмотр просились… Вот и спасибо вам. Пожалуйста, вот пять рублей. Ничего не много. Вы ведь тоже не мальчик — по столам лазить. Да и я хитрая. Вдруг еще лампочка перегорит? А вы мне, надеюсь, за те же деньги…
Дед Астахов тоже сует деньги, смущенно кряхтя.
— Прости, сынок, слаб оказался, — говорит он, усаживаясь на прочнейший табуретище в почти пустой своей кухне с закопченным потолком. — Но слушай дальше. Про коней-то помнишь? Ну так вот. Обратно когда возвращались с конями, так плыли на корабле. Всех и укачало, кроме меня. Я в свое время по пустыням на верблюдах много езживал. Так там та же качка. Привык. Секунд!
Пока дед занят в своем чулане, я думаю о том, что врач Валерия Георгиевна нашла бы что рассказать деду. Да и послушать бы ей тоже нашлось что…
— Сижу на корабле в буфете. А там эти — гарсоны по-ихнему. Что ни мужик, то гарсон. Представляешь? Один, смотрю, по-русски здорово шпарит. Разговорились мы с ним за чаркой. Так что ж ты думаешь? Белогвардеец, сукин сын! Не из графьев, конечно, а наш, скажем, унтер Ванька из-под Калуги. Дела! Корабль мотает, все в лежку, а мы с ним хлещем водку в буфете, да за Русь правдой-маткой по мордам друг другу… Секунд!
Дед еще и сейчас крепок, и если бы не пил… А что было бы? Бегал трусцой? Такие трусцой не бегают…
— Короче, сцепились мы с ним крепко. Я ему: «Что ж ты, гнида? За жратву продался?» А он: «Ты жратвой меня не попрекай, она мне тоже достается будь здоров. А вот что вы с Россией сделали? Да за это…» Он — меня за грудки, я — его… И вот этими самыми аргументами (дед показывает здоровенный кулак) по фактам! Только сопли засвистели! Секунд!
Дед молодецкой походкой удаляется. На этот раз надолго.
Голос, заказывающий мне по телефону продукты, показался мне молодым. Когда я звонил уже в дверь, тот же голос откуда-то из глубины квартиры крикнул:
— Открыто!
Ориентируясь на голос («Сюда, пожалуйста…»), я прохожу в громадную кухню, где в беспорядке на столах, стульях и подоконнике разбросаны журналы, книги, какие-то тряпки. И рядом с холодильником стоит диван, на котором, укрытая клетчатым красным пледом, возлежит еще совсем юная девчушка. Не отрывая глаз от экрана телевизора, стоящего на тумбочке напротив дивана, она произносит скороговоркой:
— Все правильно, правильно. Вы попали по адресу. Кефир. Главное — кефир. Вы принесли? Остальное ничего, а вот кефир… Поболтайте, пожалуйста, и откройте бутылку… Благо-да-рю. И заодно простите тут же меня. У меня денег — ни копья. Так и живу — в кредит.
Тут она отрывает свой взгляд от телевизора и смотрит исподлобья.
— Но когда-нибудь я ведь поправлюсь? Вы верите? Имейте в виду: если вы в это не верите, то и у меня пропадет часть моей надежды.
— А что с тобой, дочка? — спрашиваю я, привычно думая: «Ну дает молодежь!».
— Выключите, пожалуйста, телевизор. Благодарю. А то я не смогу вам толком рассказать. Но только, если вам действительно интересно. Иначе я ничего не скажу. Поклянитесь, что вам интересно.
— Клянусь, что мне безумно интересно! — говорю я со всем энтузиазмом, который во мне еще остался после целого дня выслушивания историй о жизни, обитающей в них. — Ну?
— И не смейтесь. Хотя мне самой иногда смешно. А иногда плакать хочется. Особенно, когда ломаешь ногу.
— Ну еще бы, — говорю я, облегченно вздыхая. — Конечно, приятного мало. Но это — дело поправимое. Пару неделек в гипсе, и все дела…
— Первый раз так и было. Да и во второй раз.
— Был еще и второй? Многовато.
— Да. А третий и четвертый заставили меня крепко задуматься…
— Постой, постой, — говорю я. — Так ты что? Четыре раза ломала ногу?!
— И не одну, а обе. И один раз руку.
— А сейчас что?
— Ничего.
— То есть? Что с ногами и руками?
— Я же говорю: ничего. Все в порядке. Вы не поняли.
— Брр… Так ты здорова? А чего же ты…
Я замолкаю, потому что на глазах у нее наворачиваются слезы. Глаза у нее большие, зеленые. Вот достанется кому-то красавица…
— Ну-ка, ну-ка, — говорю я. — В чем дело?..
— Вот и вы не верите-е… И он не вери-ит…
— Ну кто такой «он», я, пожалуй, догадываюсь. А ты кончай реветь и расскажи, зачем и почему ты лежишь, коли здоровая? И кстати, где твои родственники?
— Я бою-усь…
Я подношу ладонь ковшиком к ее лицу.
— Вот еще наплачь мне полную ладошку и довольно. Чего ты боишься?
— Вставать.
Но слезы при виде ладошки прекращаются.
— Вот теперь понимаю, — говорю я. — Боишься, что встанешь, и опять… Да? Но ведь придется. Нет у врачей такого диагноза: боязнь ходить своими ногами. Как дальше-то жить будешь? Вставай. Давай попробуем. А то ведь совсем отучишься…
Она смотрит на меня со страхом.
— Нет, нет. Лучше в следующий раз. Вы ведь еще придете?
— Конечно приду. Но зря ты откладываешь. Подумай! Да, так где же твои родственники?
— Я обязательно подумаю, — говорит она, словно не слыша вопроса о родственниках. — И обязательно попробую с вами в следующий раз.
— Ну, тогда теперь клянись ты, что в следующий раз…
— Клянусь, — тихо говорит она.
— И все же, что родственники? — спрашиваю я.
— Давайте и этот разговор на следующий раз отложим. Хорошо?
На прощание я включаю ей телевизор. Черт их всех разберет, когда весь день слушаешь такое…
Пока я спускаюсь по лестнице, чувство полнейшей беспомощности начинает наваливаться на меня камнем, увлекающим с ним вместе в мрак одиночества, старости, грядущего… Чего? Мне начинает казаться, что во всем мире остались только немощные и больные, старые и никому не нужные. Даже эта зеленоглазая неудачница — уже клиент Олега. Наверное, и она с радостью согласится на жизнь, полную грез, подобно Хейфицу-старшему. И стоит ли мне учить ее ходить?..
Я выхожу на улицу. Совсем свежий, с запахом нового снега ветер властвует там. Проносит ликующую, смятую ветром ворону… Боже мой! Я не хочу умирать. Господи, да понимаешь ли ты это? Не давай мне такого поручения…
И я бросаюсь к телефонной будке, набираю номер Олега, словно он может помочь мне обмануть или до смерти напугать лично мою безносую.
Он берет трубку и, не перебивая, выслушивает мои (их?) рассказы. Потом говорит:
— А за Катерину вам спасибо. Личное. Если она дала согласие пойти — это уже много. Вот видите, а вы так не хотели верить в себя. С родителями же ее вот какая история…
Но тут, совершенно неуместно, в трубку врывается Витюшин голос, звучит насмешливо:
— Довольно грезить… Спустись, на небесах и так тесно.
— Подожди, — говорю я с досадой. — Дай дослушать о родителях…
— Да чего там слушать? Родители-производители… Ну чего ты так смотришь? Ведь ты уже битый час как уставился в одну строку и что-то шепчешь? Чего читаешь-то такое занимательное? Федоров? Ну и как? Дашь почитать?
— Как, битый час?
Я вскакиваю из-за стола, отталкиваю Витюшу и бросаюсь к окну. Вовремя. В девятиэтажке напротив нашего общежития открывается подъездная дверь. Выходит Неповторимая. Она еще не знакома даже с первым своим мужем. Но уже знает, что она — Неповторимая. Я так ясно вижу это в ее походке и в том, как ложится ей под ноги первый снег.
АВРА ЛЕВАТИЦИЯ[1]
Однажды в старом немецком кабаке, заброшенном волею судеб в глухой угол компьютерной сети, Федор оказался за одним столиком со Старым. Тот казался чем-то удрученным, вздыхал и покачивал головой, роняя слюни в кружку с крепким баварским.
— Теперь-то чего? — спросил Федор. — Еще какую-нибудь пакость припомнил?
— Понимаешь, до меня только что дошло — не следовало мне допускать Распятия.
— Это еще почему? — подивился собеседник, осторожно сдвигая ногу под столом в сторону от раскинувшегося там вольготно хвоста.