Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 76)
— Вы же сами ходили тогда в покойницкую, — продолжал меж тем толстячок Винцент, старшеклассник. — И что? Три дня Жоффруа лежал, а лицо свежее, румяное. Ведь так?
Все завздыхали. Выходцы из бедных семейств различных провинций, они всегда завидовали красавчику Жоффруа, не понимая, как тот оказался в училище иезуитов. Должно быть за провинности. Хотя доносились слухи и о том, что его влиятельные и знатные родственники вели какую-то сложную политическую игру, в которой мог им пригодиться союзник в грозном стане иезуитов.
— В таком виде его и похоронили, — сказал Винцент. — А на следующую ночь многие из нас слышали стоны и вздохи возле его кровати.
Головы мальчиков невольно повернулись в сторону бывшей койки Жоффруа, ныне пустующей и расположенной, как нарочно, в самом дальнем и мрачном углу.
— Вот взять хоть Люсьена. Правду я говорю, Люсьен? — обратился Винцент к рослому малому, сироте из Лиона.
Тот угрюмо кивнул, почесав подбородок с уже жесткой щетиной.
— А во вторую ночь видим, а мертвец-то сидит на кровати, эдак вот левой рукой облокотился, а сам стонет и копается в своем сундуке. И тогда Стручок…
— Да, да, — не вытерпел конопатый и худющий Жан по прозвищу Стручок. — Я набрался духу и стал читать «Да воскреснет Бог и расточатся врази…»
— И мертвец умчался через окно, а рамы сильно-сильно задрожали, — подхватил Винцент. — Вон даже стекло треснуло.
Все обратили взоры к окну. На узком стекле в нижнем углу дугой высвечивала трещина.
— Ух и ругался брат-эконом утром, ух и ругался, — передернувшись, продолжал Винцент.
В этих его словах никто не усомнился. Уж брат-эконом Петр был самой что ни на есть реальностью, злобной, мстительной и сварливой.
— На третью же ночь, — перешел на шепот Винцент, — мертвец стал стягивать с меня шубу, которой я укрылся. Я-то думал, что это Стручок в сортир собрался и хочет накинуть на себя шубу… Ну и послал его к черту. — Винцент, а вслед за ним и остальные мальчики перекрестились. — Только чувствую, еще сильнее тянет. Я повернулся, а он — хвать шубу, да как швырнет на пол. А я еще не разобрался спросонья, да ногой его и двинул в грудь… Он застонал! Да так мучительно, у меня внутри аж все перевернулось. И исчез! А я так до утра и продрожал, не осмелился шубу-то поднять с полу. Вдруг он да воротится за ней!
Порыв ветра ударил в рамы. Те задрожали, словно колеблемые невидимой рукой.
— Однако спать лора, — зевнул Винцент. — Разбредайтесь по насестам.
И он принялся спихивать младших учеников с постели, не скупясь на подзатыльники. Людовик не стал дожидаться тычка и первым направился к двери. Остальные мальчуганы, опасливо озираясь и прижимаясь друг к другу, торопливо двинулись следом. Страх в компании со сквозняком вольготно разгуливал по коридору. В дальнем конце заплясал неяркий желтый огонек.
— Брат-эконом! — испуганно выдохнул кто-то.
Ребятня толпой бросилась в свою спальню и рассыпалась по койкам. Вскоре дверь приоткрылась, и в помещении показалась лысина брата Петра. Что-то ворча, он погрозил пальцем в пространство и закрыл дверь. С минуту в спальне стояла тишина.
— А ну как он и к нам придет? — громко прошептал Малыш Жан. В свои восемь лет он действительно выглядел малышом среди двенадцати — четырнадцатилетних товарищей по спальне.
— Кто? — послышалось из полумрака.
— Кто, кто. Он! — ответил Жан, страшась даже имя произнести. — Если к старшим приходил, то к нам и подавно заглянет.
— Страшнее брата-эконома никого нет, — насмешливо сказал Людовик.
Но никто не развеселился. Стриженые затылки воспитанников развернулись в разные стороны. Кто косился в окно, то в темный угол, а кто и в потолок, ожидая прихода страшного гостя именно со второго, необитаемого этажа, где и располагалась покойницкая.
— Нет, братцы, надо что-то решать, — хоть и подрагивающим, но все же громким голосом объявил Рыжий Жан. — Надобно, чтобы кто-то бодрствовал и читал тексты святые, Евангелие да жития святых. А то пропадем.
— Кто же захочет один читать, пока остальные спят? — встревожился Малыш Жан.
— Можно подумать, кто-то заснет, — вновь насмешливо сказал Людовик. — От страху до утра глаз не сомкнешь.
— Вот и станем читать по очереди, — тут же предложил Рыжий Жан.
— Да ты, что ли, всерьез? — изумился Людовик. — Вам наговорили сказок, а вы и поверили?
— А ты — не поверил?
— Конечно нет, — решительно заявил Людовик. — Таких россказней — полно! Но я еще почему-то не встречал ни одного человека, который бы своими глазами видел ожившего покойника.
— А как же Винцент, Люсьен и Стручок? — робко напомнил Малыш Жан.
— Да это же они вас, малявок, пугают, — усмехнулся Людовик. — Вы всю ночь протрясетесь, а они утром смеяться над вами будут!
— Как хочешь, — упрямо сказал Рыжий Жан. — А только мы станем читать.
Никто возражать не стал. Людовик, нарочито зевая, накинул на ноги плащ, но вспомнил рассказ Винцента.
Остальные воспитанники стали устраиваться по двое на койках поближе к центру спальни, где за пюпитром с раскрытым Евангелием первым встал Малыш Жан. Под его негромкий речитатив Людовик вскоре забылся.
Проснулся он от скрипа открываемой двери. Воспитанники так и заснули, вповалку. Рыжий Жан, с Евангелием на коленях, сидел на ближней к пюпитру койке и клевал носом. Между тем в полумраке послышались мерные звуки приближающихся шагов. Людовик лежал головой к дверям. Повернуться он не решался, застыв и затаив дыхание. Страх ознобом прошиб тело. Несмотря на предрассветный холод, ему вдруг стало жарко. Вернее, запылало тело, а ноги охватила стужа. Краем глаза он увидел, как поднял голову от тяжелой книги Рыжий Жан, широко раскрыл рот и, крестясь, сполз под койку. Книга с грохотом полетела на пол. Кто-то придушенно пискнул, и воцарилась гробовая тишина.
Шаги приближались. Некто в белом остановился возле лежащего недвижно Людовика и, медленно подняв руку, возложил ему на лоб два перста. Людовик, застыв, видел перед собой колышущийся манжет широкого рукава и ощущал два ледяных пальца на лбу. Время остановилось.
Должно быть, Людовик лишился сознания. Когда он пришел в себя, спальню заливал утренний свет. Постепенно зрение прояснилось и он разглядел столпившихся возле его койки воспитанников. Прямо в лицо ему вглядывался испуганный Малыш Жан. Рыжий Жан, крепко прижав к груди книгу, всматривался в Людовика широко раскрытыми глазами.
— А где… — слабым голосом произнес Людовик.
— Исчез. Пропал, — шепотом сообщил Рыжий Жан. — Я под кровать юркнул, а там и опять стал читать. Тихонько, правда, — извиняющимся тоном добавил он. — А он так постоял, постоял, да и удалился.
— В окно? — спросил Людовик.
— Я не видел, — признался Рыжий Жан. — Но вроде бы все-таки в дверь. — Он уставился на лоб Людовика. — Не больно?
Людовик поднес ладонь ко лбу и ничего не ощутил. Вперед протолкался один из воспитанников и протянул ему ярко начищенную серебряную кружку. В ее изогнутом боку уродливо расплылся смутно знакомый лик. На лбу проступали два темных пятна. Людовик коснулся их пальцами.
— Откуда у тебя такая кружка? — спросил он.
— Жоффруа подарил, — прошептал воспитанник, отчего-то густо покраснел и перекрестился.
В коридоре послышался громкий смех. Распахнулась дверь, и показалось круглое, довольное лицо Винцента; сверху просунулась голова Люсьена.
— Ну что? Приходил? — давясь от хохота, поинтересовался Винцент.
— У-у-у, — утробно провыл Люсьен.
Людовик отшвырнул кружку, закрыл лицо руками и расплакался.
В утреннем стылом тумане чуть не лбом налетел на карету. Темный громоздкий короб неподвижным изваянием застыл на обочине. Кожаный оббив маслянисто отливал осевшей изморосью. Поссевин, словно и не спал, бодро приоткрыл дверцу.
— Ну, потешил молодецкую удаль? — спросил иезуит, блеснув пронзительными глазками из-под нависших сивых бровей. — И что вам, русским, далась эта удаль? Все с язычеством никак не распрощаетесь. Не понимаю. Смысла не вижу. Где расчет, хитрость?
Федор с наслаждением вытянул ноги, плюхнувшись на диванную подушку, и укутался меховой полостью. Широко зевнул. Поссевин стремительно набросал сухими перстами крест на разверстую пасть.
— Что, боишься, черт влетит? — усмехнулся Федор.
— Нет, боюсь, вылетит, — серьезно сказал Поссевин. — А кстати, с чего это ты, добрый молодец, взял, что именно обухом-то и надо вампира успокоить? Кто обучил сему?
— Да никто. Собственным разуменьем дошел. — Федор вновь от души зевнул, прикрыв рот широкой ладонью. — Я так мыслю — не допустит Господь, чтобы водилась на белом свете всякая нечисть. Вампиры, вурдалаки, оборотни… А стало быть, человеки, Петру этому подобные, суть люди и есть. Только в виде каком-то… болезненном, что ли. Не умерли они. Нет. И исцелить их нельзя. Или пока нельзя. И потому они ничуть от обычных душегубов не отличаются, коли губят души невинные. А с душегубом один разговор.
— Тебе что же, определения Сорбонны ведомы? — подивился Поссевин.
— Что за определения?
— Да видишь ли, друг мой смышленый, — насмешливо проговорил иезуит, почесывая гладкий лоб, — в определениях высокоученой Сорбонны признается примерно то же самое, и более того, запрещается глумиться над трупами вампиров, как-то: отсекать им головы, протыкать кольями и прочее.
— Надо же, — устало отозвался Федор, — прочесть бы не худо.