Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 41)

Да и семейная жизнь у вышеозначенного доктора — не позавидуешь. А это уже вопрос воспроизводства населения. То есть тоже разговор о будущем. Которое на наших с вами глазах приобретает какие-то совершенно мрачные очертания на примере одной отдельно взятой семьи.

А всего-то — ошибся человек на единичку. Недобросовестно изучал арифметику в школе.

Так что споры и статьи об этом самом образовании, к счастью для пишущих и спорящих, актуальность не утратили.

И не просыпайся!

Это я к гражданской совести обращаюсь, будь она не ладна. Взяла тут как-то — и проснулась. Звали ее… Но то ли гром терактов разбудил, то ли просмотр сериалов про ментов, а только встрепенулась она, бесталанная, и стала подвигать своего же носителя к поступкам.

Дело было на станции метро «Александровский сад». Там, как известно, тупичок. И прибывшие поезда, с разбегу уткнувшись в конечную станцию, обратно вынуждены отправляться, глотая обиду, задом наперед.

…Из головного вагона прибывшего поезда выскочил крепыш среднего роста, весь в черной коже, спрыгнул с платформы на пути (!) и скрылся в темноте тоннеля. Тоннель вел в сторону Кремля.

Мало кто из спешащих по своим делам обратил внимание на столь вызывающий поступок. Она же, та самая внезапно проснувшаяся гражданская совесть, не только внезапно проснулась, но и воззвала к активным действиям. Я послушался, как дурак. И заспешил к милиционеру, неторопливо несущему бдительную службу на платформе. Навстречу этой-то неторопливой бдительности я и выпалил обо всем увиденном.

Ожидалось: из невидимых щелей и отверстий посыпятся бойцы спецназа и ОМОНа, защелкают затворы, топот крепких башмаков перекроется властным командным голосом, беспощадно к террористам усиленный мегафоном: «Сдавайтесь, вы окружены! Сопротивление бесполезно!» А затем спасенная и благодарная столица… И так далее.

Но в ответ прозвучало стандартно-легендарное:

— Пройдемте, гражданин.

И нас повели. Меня и проснувшуюся некстати эту, как бы выразиться помягче… Нас повели под осуждающими взглядами (Ага! Сцапали голубчика! Небось теракт замышлял!). Нас повели далеко, по длинным переходам. Вывели за турникеты (одна поездка минус) и доставили в комнатку, слабо обустроенную на любой станции метро и хорошо известную многочисленным задержанным, а также приглашенным в свидетели.

Дежурный лейтенант в дежурной комнате дежурно попросил документы. Деловито переписал данные. Спокойно выслушал наш сбивчивый рассказ (ну, может быть, сейчас появится грозный спецназ?!). И позвонил по инстанции. Инстанцией оказался некий майор, как стало понятно из разговора. Вопросов майора не было слышно, потому привожу только ответы лейтенанта, вкратце изложившего начальству мою историю, уже и мне начинавшую казаться бредом:

— Нет. Вроде бы трезвый, — последовал строгий оценочный взгляд и слова сожаления. — Точно, трезвый.

— Нет. Вроде бы нормальный.

— Нет. Документы в порядке.

Долгий монолог майора.

— Отпускать? — грустно переспросил лейтенант. — Есть.

Дежурно вспомнилось известное произведение Николая Васильевича Гоголя — «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», и бессмертное обращение одного из героев к нищенке после заинтересованного расспроса о ее рационе. «Ну, ступай же с Богом, — говорил Иван Иванович. — Чего ж ты стоишь? ведь я тебя не бью».

Нескладно как-то получилось. И перед служивыми неловко. Этакую некомпетентность продемонстрировали мы с проснувшейся.

Знающие люди мне потом объяснили: туда (в тоннель) народ частенько сигает в поисках, пардон, туалета. И все, оказывается, об этом знают. Даже сама милиция.

Происшествие в Телеграфном

В конце второй половины 10 марта 2004 года проживал в Москве, в Архангельском переулке (бывший Телеграфный), в четырехэтажном желтом доме, что наискось от Меншиковой башни, некто Анатолий Иванович Крупный.

Дотошный читатель тут же вспомнит вот о чем. В отечественной литературе фамилии персонажей или прямо соответствуют их внешности и характеру, либо наоборот, находятся с ними в полной противоположности. Спешу с подтверждением: А. И. был росту весьма невеликого. И в зеркале, висящем в его прихожей, я, будучи далеко не богатырского телосложения, отражался мало что не исполином. Следствие привычки вещей жить судьбою хозяина.

Из родового А. И. имел скромную четырехкомнатную квартирку. Из благоприобретенного — немудрящую обстановку из гарнитуров и необходимой до скудности бытовой техники, о каковой лучше было бы расспросить приходящую домработницу. Ну и машинёшка какая-никакая в подземном гараже болталась. Собственно, что еще он и мог себе позволить, служа в одном из министерств всего лишь на окладе, да с неким скромным доходцем.

Рано оставшись сиротою, не обремененный семейством (стеснительность, проистекающая из недостатков фигуры тому виной — так я сужу), А. И. проводил часы жизнеобитания своего не без приятности.

В чем же находил он услады для чиновничьей души своей?

В неторопливом возвращении из должности. Обязательно пешком, по Бульварному кольцу, стыдливо прихорашивающемуся в закатных лучах еще не очень щедрого весеннего солнца.

В осторожном захождении в продуктовые магазины, с обязательным пропусканием в дверях всех спешащих, отчего порой приходилось А. И. простаивать так и до четверти часа.

В тщательном разглядывании богатейшего ассортимента, с непременным вздохом: «А раньше-то…»

В аккуратнейшем выборе покупок и подсчете расходов.

В сладостном освобождении от должностного платья и переоблачении в махровый, синий, с ткаными георгинами халат. А вешалка не пустует, едва снят с нее халат — ан, будьте любезны, уж брюки и пиджак водружены на место, с непременным напутствием: «До утра, дружочки, до утра…»

А уж мысли заняты одним извечным предметом, центром внимания А. И. на протяжении последних нескольких десятилетий… Откроем тайну: А. И. претендовал, и не без оснований, на роль гурмана.

Ну и ничего особенного, скажете вы. Как знать. В дни нынешние иметь такую страсть человеку с более чем скромным достатком — дело, требующее известного мужества и самоотверженности.

Но Бог ты мой! Какие же дивные запахи и вкусовые букеты удавалось извлекать А. И. из того стандартного набора продуктов, что предлагаются нам нынешними супермаркетами. И лишь в редчайших случаях А. И. выписывал что-то из-за границы. В редчайших. Чему сам я свидетель, поскольку был одним из немногочисленных званых гостей на застольях хозяина хлебосольного, но ведущего образ жизни затворнический.

И не один вечер провели мы так-то вот славно, и ничто не нарушало наш безмятежный пиршественный настрой. Правда, я, бывало, не выдерживал и чересчур вовлекался в старинную русскую забаву — спор с телевизором. В такие минуты А. И. мягко трогал меня за рукав и, нарочито сердясь, приговаривал:

— Ну, батенька, не ожидал! И вы туда же! Далась вам эта политика!

Но тут же тон его менялся и он начинал ласково уговаривать:

— А отчего вы не отведали этого соуса? Кажется, изрядный получился… Вот, к крылышку-то, сюда…

И я тотчас успокаивался, да и сам начинал подтрунивать над глупой моей горячностью…

В таковых наши отношения и пребывали весь конец 9 марта и начало 10-го. Неоднократно заезжая в гости, заставал я непременную картину: радушного хозяина, аромат блюд. И казалось мне, не будет конца тихому существованию столь не хлопотного для Господа раба.

И вот, как-то в середине 10 марта я привычно нажал кнопку домофона. Но не в пример предыдущим визитам, принужден был ждать так долго, что даже легкая тревога овладела мною. И я даже потянулся другой раз к аппарату, чего мне раньше делать никак не приходилось. Вдруг услышал я голос. Но что это был за голос? Слабый, дрожащий: «Кто там?»

Я назвался. Дверь с тихим жужжанием приотворилась. Охранник за столом кивнул мне с каким-то печальным выражением на обычно лучащем бодрость лице. Подойдя к полуоткрытым дверям квартиры А. И., я несколько замешкался. Мне показалось, не ошибся ли я адресом. Настолько непохожим на себя самого выглядел стоявший в полумраке хозяин квартиры.

— Что же? Проходи. Дует, — услышал я все же голос знакомый.

Я вошел в тускло освещенную и захламленную прихожую, которую тоже узнал не тотчас. Да что прихожая! Какая метаморфоза приключилась внезапно с любезным моему сердцу А. И.? Да полно, он ли это — в засаленном, с бахромчатыми рукавами, шлафроке, с небритыми щеками и всклокоченной головой? Его ли это шаркающая походка и подрагивающие колена? Ссутулившаяся спина?

— Да что случилось, сделай милость, объясни?! — взмолился я, не вынеся столь скорбного зрелища.

Мы проследовали в залу. Проследовали мало что не похоронной процессией.

А. И. сел на диван, так не к случаю покрытый жизнерадостно-яркой тигровой шкурой. Вернее, не сел, а как-то даже рухнул, придавленный неведомым мне пока горем.

— Уп… уп… — только и произнес он.

Дальнейшее потонуло в обильных рыданиях, исторгнувшихся из груди несчастного.

Изрядно пришлось мне похлопотать возле него с примочками и компрессами. Только после этого и смог он выговорить совершенно ослабевшим от горя и слез голосом:

— Упразднили…

— Что упразднили?

— На… наше министерство, — пробормотал он. — Ку-куда же я те-теперь…

— Да полно, — сказал я в нетерпении. — Нынче упраздняют. Завтра учреждают! Что с вашим братом чиновником станется? Что ж так убиваться! Вздор!