Александр X – Волчий рынок (страница 2)

— Не станут.

Мейлах отпил воды. Разговор подошёл к первой невидимой черте. Дальше нужно было либо наступать, либо отступать. Мейлах выбрал третье — обойти.

— Давай так, Берл. Я не говорю «нет». Я хочу посмотреть документы. Все. Не только то, что ты показываешь банкам. Я хочу увидеть реальную структуру, реальные обязательства, реальных бенефициаров. Если после этого меня всё устроит — мы говорим о деньгах.

— Это честно, — сказал Тавиев.

— Это бизнес, — поправил Мейлах. — Честность тут ни при чём.

Гольдштейн поставил чашку на стол. Звук получился чуть громче, чем нужно. Оба повернулись к нему.

— Когда будете готовы подписывать, — сказал Гольдштейн тихо, — позовите Нахмана. Он посмотрит бумаги. Я ему доверяю.

Нахман Дрейфус был юристом, который специализировался на корпоративных конфликтах. Он знал закон лучше, чем люди, которые его писали, и мог найти в любом договоре то, что другая сторона хотела спрятать. Он работал на того, кто платил, — принципиально, без эмоций, без лишних вопросов. Гольдштейн использовал его как фильтр: если Нахман говорил «чисто» — можно подписывать. Если говорил «есть нюанс» — нужно было читать мелкий шрифт.

Тавиев кивнул.

Дальше ужин покатился по накатанной. Еда, вежливые фразы, пара историй из прошлого, которые не значили ничего, но создавали видимость близости. Мейлах рассказал, как начинал в банке — без деталей, просто общий контур. Тавиев рассказал про первый завод — тоже без деталей. Оба понимали, что настоящие истории останутся при них, а то, что звучит сейчас, — это всего лишь смазка для механизма, который они запустили.

В какой-то момент Тавиев извинился и вышел в туалет. Мейлах проводил его взглядом и, не поворачиваясь к Гольдштейну, спросил:

— Он понимает, что через год его доли в проекте не останется?

Гольдштейн допил чай. Поставил чашку.

— Он понимает, что ты так думаешь.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что Берл строил бизнес двадцать пять лет. Он пережил три передела, две налоговые реформы и одну попытку рейдерского захвата. Он не дурак. Он устал. Это разные вещи.

— Усталость — это слабость.

— Усталость — это информация, — поправил Гольдштейн. — А информацию можно использовать по-разному.

Мейлах хотел ответить, но вернулся Тавиев. Он сел, посмотрел на часы — ровно полтора часа с начала ужина, можно закругляться, — и подозвал официанта. Счёт оплатил Тавиев. Это был его ужин, его приглашение, его жест. Мейлах не стал спорить. Он понимал, что оплата счёта в этом мире — не жест щедрости, а обозначение хозяина положения. Тот, кто платит, показывает, что может себе это позволить.

У выхода из ресторана Тавиева ждал Варшавский. Он стоял у машины — крупный, неподвижный, с лицом, на котором не отражалось вообще ничего. Мейлах мельком глянул на него и тут же отвёл взгляд. Он знал этот тип людей — бывшие силовики, которым не нашлось места в нормальной жизни, но нашлось в ненормальной. Они были удобны, пока платишь.

Элиав Кац подошёл к Мейлаху и что-то сказал ему на ухо — коротко, в несколько слов. Мейлах кивнул. Кац отступил на шаг назад, снова растворившись в фоне.

Машины разъехались. Первым уехал Тавиев — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. За ним — Мейлах, на серебристом «Лексусе». Последним — Гольдштейн. Но прежде чем уехать, он набрал номер.

— Нахман, — сказал он в трубку, когда на том конце ответили. — Мейлах будет звонить тебе насчёт документов Тавиева. Ты проверишь их. Проверишь хорошо. И скажешь мне, что ты там увидел.

— А Мейлаху?

— Мейлаху скажешь то, что я разрешу.

Он положил трубку и поехал домой. Дождь кончился. На асфальте блестели лужи, и в них отражались огни фар — красные, белые, жёлтые, как сигналы системы, которая никогда не выключается.

Берл Тавиев сидел в машине. Варшавский вёл молча — он всегда молчал, когда не нужно было говорить. Город проплывал за окном, мокрый и равнодушный. Тавиев достал телефон. Нашёл номер. Нажал «вызов».

Гудок. Второй. Третий. На четвёртом ответили.

— Марк. Это Берл. Не спишь?

Марк Ландау на том конце провода помолчал. Это была его манера — пауза, которая стоила дороже слов. Пять секунд. Шесть. Когда он заговорил, голос был ровным и сухим, как протокол допроса.

— Слушаю тебя.

— Ты знаешь Мейлаха? Зорах Мейлах. Финансист. Мы сегодня встречались.

Ещё одна пауза. Короче, но тяжелее.

— Знаю.

— Что о нём думаешь?

Ландау не ответил сразу. Тавиев слышал, как он дышит — ровно, спокойно, как дышит человек, который привык контролировать не только себя, но и ситуацию вокруг. Наконец он сказал:

— Он умный. Слишком умный для человека, который не знает, где настоящая граница.

— Что это значит?

— Это значит, Берл, что он играет в игры, правил которых не понимает. Он считает деньги. Он хорошо считает. Но он не понимает, что некоторые цифры пишутся не в бухгалтерии, а совсем в других кабинетах. И когда он об эти цифры споткнётся, а он споткнётся, — он либо научится, либо его не станет.

Тавиев переварил это.

— Ты советуешь мне не работать с ним?

— Я советую тебе сказать ему спасибо за ужин. И не давать ему документов с синими чернилами.

— Что? — Тавиев не понял. — При чём тут чернила?

— При том, что синие чернила — это подлинник. Чёрные — копия. Если ты дашь ему документы с синими подписями, он сможет сделать с ними что угодно. Если дашь копии — он будет вынужден просить оригиналы. И ты будешь знать, что именно он просит. Это старая школа, Берл. Но ты же старую школу уважаешь.

Тавиев молчал. Он почувствовал себя идиотом — не потому что Ландау его унизил, а потому что он сам не подумал об этом. Двадцать пять лет в бизнесе, три передела, две попытки рейдерства, а он не подумал о цвете чернил.

— Понял, — сказал он наконец. — Спасибо, Марк.

— Не за что. И ещё, Берл.

— Да?

— Не езди на встречи с ним без Варшавского. Даже если встреча будет в ресторане днём. Даже если там будут дети и цветы. Мейлах — не тот, кого нужно бояться. Бойся тех, кто стоит за ним. Ты их не видишь. Я их вижу. И я тебе говорю: они есть.

Ландау отключился. Тавиев убрал телефон в карман. Машина въехала в ворота его дома — старого особняка, который он купил десять лет назад и который с тех пор оброс пристройками, бассейном, зимним садом и системой охраны, стоившей как небольшой завод.

Он вышел из машины. Варшавский остался в салоне — он всегда ждал, пока Тавиев войдёт внутрь. Тавиев поднялся на крыльцо, открыл дверь, вошёл в дом.

В доме было тихо. Жена спала. Сын, наверное, где-то гулял — у него была своя жизнь, которую он строил отдельно от отца и часто поперёк его воли.

Тавиев снял туфли. Прошёл в кабинет. Открыл сейф. Достал папку с документами, которые собирался отдать Мейлаху. Посмотрел на подписи. Синие.

Он закрыл папку. Положил обратно. Завтра он сделает копии. Чёрно-белые.

Он ещё раз прокрутил в голове разговор с Ландау. Совет про чернила был общим — старая школа, привычка страховаться от подлогов. Но Тавиев, зная себя, решил проверить вообще все бумаги. Не только те, что готовил для Мейлаха. Все, где стояла его подпись. Особенно те, что он писал от руки.

Где-то на другом конце города Зорах Мейлах сидел в своей квартире и смотрел на тот же дождь, который кончился. У него в руке был стакан с виски — одним кубиком льда, не больше. Он не любил разбавлять.

Перед ним на столе лежала тонкая папка. В ней было три страницы. Первая — биография Берла Тавиева: родился, женился, начал бизнес, разбогател. Вторая — структура его холдинга: компании, аффилированные лица, ключевые партнёры. Третья — список уязвимостей. Сын. Жена, у которой, по неподтверждённым данным, есть любовник. Старый партнёр, который обижен и хочет выйти из бизнеса, но не может, потому что Тавиев не отдаёт долю.

И приписка внизу: «Тавиев консультируется с Марком Ландау. Ландау — подполковник, действующий или списанный с сохранением связей. Рекомендация: не вступать в прямой конфликт до выяснения степени контроля Ландау над ситуацией».

Мейлах допил виски. Посмотрел на папку. Потом перевёл взгляд на телефон.

— Элиав, — сказал он, когда на том конце ответили. — Завтра начнёшь копать под Ландау. Мне нужно знать, что он ест, с кем спит, кому должен и кто должен ему. Всё.

— Понял, — сказал Кац и отключился.

Мейлах встал. Подошёл к окну. Город внизу жил своей ночной жизнью — огни, машины, люди, которые ничего не знали о том, что происходило в кабинетах и ресторанах над их головами.

Рукопожатие состоялось. Первый ход был сделан. Игра началась.

В это же время Пинхас Гольдштейн сидел у себя дома, перебирал старые фотографии и думал о том, что два хищника на одной территории — это всегда интересно. Интересно и кроваво. А кровь, как известно, лучшая смазка для любого передела.

Он убрал фотографии в стол и погасил свет. Завтра будет новый день. Новые звонки. Новые встречи.