Александр X – Правильный вопрос (страница 5)

— А вы в каком цехе работаете?

— В сборке, — ответил пожилой. — Виктор Ильич. Тридцать лет здесь.

— Тридцать лет — это серьёзно. Вы, наверное, помните фабрику ещё при Союзе?

— Помню.

Одно слово. Точка. Я ждал продолжения. Продолжения не было.

— Как было тогда?

— По-другому.

Ещё два слова. Тоже точка.

Я чувствовал, как разговор уходит в песок. Не потому что Виктор Ильич не хотел говорить — может, и хотел. Но не со мной. Не так. Не после двух часов знакомства, за столовским обедом, под взглядами коллег.

Я сделал ещё одну попытку. Достал анкету. Подумал секунду. Убрал обратно. Вместо этого просто стал есть. Молча. Котлета была нормальной — ничего особенного, но съедобной. Пюре — чуть водянистым. Компот — сладким.

— Котлеты неплохие, — сказал я. Не как начало разговора. Просто сказал.

Виктор Ильич посмотрел на меня. В его взгляде что-то мелькнуло — может, удивление, что консультант из Москвы ест столовскую котлету и не жалуется.

— Раньше лучше были, — сказал он. И отвернулся.

Обед закончился. Рабочие встали, убрали подносы, ушли. Виктор Ильич уходил последним. У двери он задержался на секунду — обернулся и посмотрел на меня. Не враждебно. Оценивающе. Как будто решал что-то про себя.

Потом вышел.

Я остался за столом, доедал компот и думал. Виктор Ильич. Тридцать лет на фабрике. Этот человек знает о ней больше, чем любой отчёт. Но он не будет говорить — не потому что скрывает, а потому что не доверяет. И у него есть для этого причины. Сколько раз за тридцать лет к нему приходили «проверяющие», «комиссии», «специалисты»? И что после этого менялось? Ничего. Или — менялось к худшему.

Доверие не возникает от должности. Не возникает от диплома. И конечно же не возникает от слов «я хочу помочь». Ещё бы, добродетель какой, кто же тебе поверит.

Тогда от чего возникает?

Я не знал.

Остаток дня я провёл в кабинете. Пытался работать с цифрами, но мысли возвращались к одному: я не получил ни одного реального разговора. Ни с кем. Все — вежливо, корректно, пусто — держали меня на расстоянии. Как если бы я был инородным телом, которое организм пытается отторгнуть.

В четыре часа я попробовал ещё раз. Вышел из кабинета, прошёл по коридору, заглянул в отдел продаж — два менеджера сидели за компьютерами. Увидели меня — замолчали. Я спросил, можно ли задать пару вопросов. Один ответил: «Мы заняты, может, позже?» Второй просто надел наушники.

Я прошёл дальше, к плановому отделу. Дверь была закрыта, на ней — табличка «Не беспокоить. Закрытие периода».

Я вернулся к себе.

В пять часов на фабрике начала стихать работа. Станки замолкали один за другим. Люди потянулись к раздевалкам. Через окно я видел, как они выходили через ворота — по одному, по двое, по трое. Садились в машины, на велосипеды, шли пешком. Никто не задерживался.

Светлана из приёмной заглянула в мой кабинет.

— Вам что-нибудь ещё нужно? Мы закрываемся в шесть.

— Нет, спасибо. Я пойду.

— Гостиница «Ржевская», на улице Ленина. Геннадий Петрович забронировал номер. Если нужно такси...

— Я дойду пешком. Спасибо.

Она кивнула и ушла. Я собрал вещи, сложил блокнот и папку в рюкзак. Вышел из кабинета, спустился по лестнице, пересёк двор.

У ворот стоял охранник — немолодой мужчина в форме. Он посмотрел на меня, кивнул.

— До свидания.

— До свидания.

Я вышел за ворота и пошёл вниз по дороге, в сторону города. Солнце садилось за крыши. Воздух был холодным и чистым — пах землёй, дымом и чем-то еловым.

Первый день закончился. И всё, что у меня было, — это ощущение провала.

Гостиница «Ржевская» оказалась двухэтажным зданием на центральной улице, между аптекой и магазином «Всё для дома». Внутри — неожиданно чисто. Старая, но опрятная. На стойке регистрации — женщина с журналом, ключ с деревянной грушей.

— Номер семь, второй этаж. Завтрак с семи до девяти. Бельё свежее, полотенца в ванной. Если нужен утюг — скажите, принесу.

Номер был маленьким: кровать, стол, стул, шкаф, телевизор, окно на улицу. Обои — в мелкий цветочек, чуть выцветшие. Всё чистое, всё рабочее. Не Marriott, конечно, но жить можно.

Я сел за стол, достал блокнот и разложил перед собой записи.

Что я узнал за день?

Я написал это на чистой странице, подчеркнул и стал заполнять.

Факты:

Прибыль падает три года: 18 → 12 → ~8 млн.

Выручка стабильна (~120 млн), расходы растут.

Запасы выросли на 40% за три года.

Клиентская база сократилась с 80 до 50–55 клиентов.

Бывают задержки с выполнением заказов (Сергей Николаевич: «Бывает»).

На улице — тележки с полуфабрикатами под открытым небом.

Впечатления:

Павел Андреевич — в состоянии обороны. Показывает «парадный маршрут». Контролирует доступ к людям и информации.

Марья Ивановна — не доверяет. Отдала официальную отчётность. Управленческой «нет» [скорее всего — есть, но не для чужих].

Рабочие — настороженны. Виктор Ильич смотрел, но молчал.

Геннадий Петрович — искренне не понимает, что происходит. Боится, что воруют. Но это скорее страх, чем гипотеза.

Чего я не узнал:

Как устроено производство на самом деле [не «парадный маршрут»].

Откуда взялись 40% роста запасов.

Почему уходят клиенты — по цене или по срокам.

Что думают рабочие.

Реальная себестоимость продукции.

Всё остальное.

Я отложил ручку и посмотрел на список. Длинный столбец незнания. Короткий столбец фактов. И ни одного ответа.

Что я сделал не так?

Я вернулся к началу дня и мысленно прошёл его заново. Приехал. Встретился с владельцем — нормально. Обошёл фабрику — нормально, но поверхностно. Провёл интервью — формально. Пообедал с рабочими — безрезультатно.

Формально — всё правильно. По учебнику. По анкете. По плану.

А результат — ноль.