Александр X – Правильный вопрос (страница 15)

Я подошёл к этому четвёртому.

— Доброе утро. Проблемы?

Мужчина лет сорока, в очках, с закатанными рукавами клетчатой рубашки, поднял голову. На лбу — мелкая испарина, хотя в цехе было не жарко.

— Проблемы не у меня. Проблемы у тех, кто делает детали. — Он кивнул на стопку боковин и полок. — Вот, полюбуйтесь: пазы под заднюю стенку выбраны фрезой в разное время. На одной боковине паз шире на полмиллиметра, на другой — уже на миллиметр. В итоге стенка или болтается, или не лезет. Я уже третий комод делаю и каждый раз одно и то же. Говорю фрезеровщикам: поставьте нормальный упор, проверяйте после настройки. А они: «У нас план, план, план».

Он рубанком — небольшим, ручным — аккуратно расширял паз. Это было лишнее движение, лишнее время, лишний шанс испортить деталь окончательно. Каждая такая подгонка воровала минуты, а за смену из минут складывались часы.

— Часто такое? — спросил я.

— Каждый день. То фаска не та, то отверстия под фурнитуру не совпадают, то кромка отходит. Мы здесь не столько собираем, сколько исправляем то, что наделали до нас.

Он говорил без злобы — скорее с усталостью человека, который привык к тому, что его работа на четверть состоит из исправления чужого брака. Я смотрел на комод и представлял себе весь путь, который прошли его детали. Сушка — уже с проблемой. Фрезеровка — скол и несовпадение пазов. Покраска — подтёки и шагрень. И вот теперь сборка — финальная черта, за которой изделие должно было стать товаром, — вместо этого становилась полем боя, где каждый шов, каждый стык и каждый зазор нужно было вырывать у материала с боем.

Я пошёл дальше. У следующего рабочего места пожилой сборщик, которого я сразу узнал — Виктор Ильич, — собирал дубовый шкаф. Тот самый, трёхстворчатый. Он работал не спеша, с достоинством: каждую деталь перед установкой осматривал, проверял угольником, проводил ладонью по поверхности, словно здоровался. Я подошёл и встал рядом. Он заметил меня, но не прервался, только бровь чуть приподнял — мол, вижу.

— Красивый шкаф, — сказал я, когда он закончил крепить петлю на левой створке.

— Дуб, — отозвался он. — Настоящий. Не эта ваша плита из опилок. Дуб чует руки. Если с ним обращаться правильно — он век простоит. Если нет — покоробится через год.

— А здесь? Обращаются правильно?

Виктор Ильич перестал работать и посмотрел на меня. В его глазах была смесь гордости за своё ремесло и боли за то, во что это ремесло превратилось.

— Я — да. Я тридцать лет мебель собираю. Знаю, как сухое дерево звучит — звенит, как струна. А сырое — глухо стучит, как земля. Вот, послушайте.

Он взял со стопки одну из боковин — она была уже окрашена, тёмный дуб, матовый лак, — и легонько стукнул по ней костяшкой пальца. Звук был не чистый, а слегка приглушённый, с едва заметным дребезжанием.

— Слышите? Глуховатый. Внутри влага осталась. Не много, но есть. Через год, когда в квартире отопление включится, эту боковину поведёт. Появятся микротрещины. Лак начнёт отслаиваться. Клиент позвонит и скажет: «Ваша мебель — дрянь». И будет прав. Потому что мы ему продали дрянь, сделанную из хорошего дерева. А всё из-за того, что сушильная камера сломалась, а починить её — денег нет. Или желания.

Он положил боковину на место, взял другую — постучал. Звук был выше, чище.

— Вот эту можно ставить. Почти сухая.

— А сколько из партии — таких, «почти сухих»?

Виктор Ильич окинул взглядом стопку деталей для шкафа.

— Примерно две трети. Остальные — с влагой. Я их откладываю в сторону, потом иду к начальнику ОТК и говорю: «Это не годится». Он говорит: «Ставь, заказ срочный». Я спорю. Иногда отвоёвываю, иногда нет. Сейчас вон три детали забраковал, лежат, ждут замены. А замена — это две недели, пока заново выпилят, отфрезеруют, покрасят. Клиент ждать не будет.

Я смотрел на три отложенные в сторону детали — массивные дубовые дверцы с филёнками. Они были красивы, но мертвы в своей непригодности. Каждая из них стоила денег — материал плюс работа на всех предыдущих этапах. И каждая теперь будет либо пущена в переделку (что ещё добавит затрат), либо списана в брак (что прямой убыток). Третий вариант — их всё-таки поставят в шкаф, закрыв глаза на качество, — означал отсроченный убыток в виде репутационных потерь и возможного возврата.

— Виктор Ильич, а сколько примерно времени вы тратите на подгонку и исправление дефектов? В процентах от общего времени сборки?

Он задумался.

— Если по-честному — процентов тридцать. Иногда больше.

Тридцать процентов времени высококвалифицированного сборщика уходило на то, чтобы исправить огрехи, допущенные на предыдущих этапах. Это всё равно что хирургу перед операцией самому точить скальпели, потому что инструментальщик схалтурил. Или пилоту перед вылетом заклеивать трещину в фюзеляже, потому что техники недосмотрели. Профессионал высшего класса тратил треть своего драгоценного рабочего времени на борьбу с последствиями чужой халатности. В пересчёте на деньги это означало, что зарплата сборщика на треть выплачивалась не за создание ценности, а за уничтожение потерь. И эти потери никто не считал.

— Я вчера разговаривал с Николаем на покраске, — сказал я. — Он говорит, что у него каждая пятая деталь идёт в переделку. А вы здесь ловите то, что проскочило мимо него.

— Правильно говорит. Я Николая уважаю: у него руки золотые. Но он один, а камера старая. Он не может перекрашивать бесконечно, план-то висит. Вот и пропускает иногда детали с мелкими дефектами — думает, на сборке поправят. А мы поправляем. Только клиенту-то от этого не легче: он видит не процесс, он видит результат. А результат — шкаф, у которого дверцы через полгода перестали закрываться.

Я поблагодарил Виктора Ильича и пошёл дальше. В углу цеха стоял большой шкаф-купе, замотанный в плёнку и подписанный «Срочно. Москва, ул. Профсоюзная». Рядом с ним суетился молодой человек в костюме — явно не из цеха, приезжий. Он разматывал плёнку и осматривал дверцы. Я подошёл.

— Проблемы?

Молодой человек обернулся. Ему было лет двадцать восемь, хорошо одет, нервный.

— Я из логистики, — сказал он, словно это всё объясняло. — Этот шкаф должны были отгрузить ещё вчера. Клиент ждёт, угрожает расторжением договора. А мы не можем отгрузить — вот, смотрите.

Он показал на верхнюю направляющую раздвижных дверей. Она была установлена с перекосом — правый край был выше левого на пару миллиметров. Из-за этого дверь заедала, не доходила до конца.

— Мелочь вроде, — сказал логист. — А клиент упёрся: «Не принимаю, и всё». Имеет право, в договоре прописано: отклонение по зазорам не более миллиметра. Здесь — два с половиной. Я уже и сборщиков просил, и начальника ОТК — все говорят: «Не раньше завтрашнего обеда переделаем».

— А что клиент?

— Клиент сказал: если завтра к шести вечера шкаф не будет у него в квартире — он аннулирует заказ и требует неустойку. А неустойка — двадцать процентов от стоимости. Там шкаф дорогой, почти сто тысяч. Двадцать тысяч штрафа — и это только один заказ.

Я смотрел на злополучную направляющую. Два миллиметра перекоса. Кто-то на сборке просверлил отверстие под крепёж на пару миллиметров выше, чем надо. Возможно, потому что деталь пришла с покраски чуть поведённая и пришлось подгонять. Возможно, просто поторопился. И вот результат: готовый шкаф стоимостью как подержанная иномарка стоял и ждал переделки, а клиент в Москве кипел от гнева и уже, наверное, писал гневный пост в соцсетях.

— А часто такое? — спросил я логиста.

— Срывы сроков? Да каждый третий заказ. Мы работаем с клиентами из Москвы и области, у нас договоры со штрафными санкциями за срыв. В прошлом месяце выплатили триста тысяч неустоек. Плюс возвраты — ещё на двести. Итого полмиллиона за месяц просто потеряли из-за того, что не можем сделать вовремя и качественно.

Полмиллиона в месяц. Шесть миллионов в год. Эти деньги не уходили на сырьё, на зарплаты, на развитие. Они просто сгорали — как топливо, которое вылили на землю. И источник этого пожара находился там же, где я был вчера, — в сушильной камере и покрасочном цехе. Брак порождал задержки, задержки — штрафы, штрафы — убытки. А клиент, который один раз обжёгся, больше не возвращался. И советовал друзьям не связываться.

Я записал в телефон ещё одну цифру: «Потери от штрафов и возвратов — около 6 млн/год». Добавил к вчерашним восемнадцати миллионам потерь на переделке. Двадцать четыре миллиона рублей в год — почти четверть выручки — утекало сквозь пальцы только потому, что на входе в процесс лежала сырая доска.

В углу сборочного цеха висела доска объявлений, и на ней — приказ месячной давности за подписью Геннадия Петровича: «За каждое рационализаторское предложение, давшее измеримый экономический эффект, выплачивать премию в размере 10% от полученной экономии». Премия. Десять процентов. Я перечитал приказ дважды. Если Николай, Виктор Ильич или Антон придут к директору с предложением по ремонту сушильной камеры, которое сэкономит, скажем, пять миллионов в год, — любой из них может получить пятьсот тысяч рублей премии. Это больше, чем их годовая зарплата. Но никто не пришёл. И я понимал почему. Потому что между рационализатором и премией стоял Павел Андреевич, который должен был это предложение принять, оформить, передать наверх. А Павел Андреевич не хотел перемен. Перемены — это риск. Перемены — это признание, что раньше было плохо. А он двадцать три года отвечал за производство. И признать, что производство работало плохо, значило признать свою несостоятельность. Уж лучше пусть всё идёт как идёт, а виноват будет «рынок».