Александр X – Контур обречённых (страница 2)
— Значит, — сказал Матвей, — нужен механизм, который удерживает систему в контакте с внешним миром. Что-то вроде нейромодуляторов в биологическом мозге. Дофамин — сигнал неожиданного вознаграждения. Норадреналин — сигнал новизны. Ацетилхолин — сигнал неопределённости. Мозг не просто образовывает информацию — он модулирует сам себя, меняет режим работы в зависимости от контекста.
— Ты предлагаешь построить искусственные нейромодуляторы? — спросила Лиза. — Архитектурные аналоги?
— Да. Отдельные модули, которые мониторят состояние основной сети и меняют её чувствительность к определённым типам ошибок. Если система начинает галлюцинировать — «норадреналиновый контур» повышает чувствительность к внешним данным. Если система застревает в локальном минимуме — «ацетилхолиновый контур» временно повышает пластичность.
Илья хмыкнул:
— Ты хочешь построить мозг в виде схемы на бумажном пожелтевшем листе.
— Нет, — сказал Матвей. — Я хочу построить систему, которая думает не как мозг, а как физический процесс, частным случаем которого является мозг. Мозг — это реализация принципа свободной энергии на углеродном субстрате. Мы можем реализовать тот же принцип на другом субстрате. Не имитировать нейроны — имитировать физику, которая из нейронов возникает.
Илья отложил скотч, встал, подошёл к окну. Дождь барабанил по жестяному отливу. Во дворе стояла «Нива» с открытым багажником, и кто-то в плаще грузил в неё что-то тяжёлое. Обычная жизнь. Обычный июль. Обычный мир, который пока не знал, что в шести квадратных метрах кухни решается его будущее.
— Допустим, — сказал Илья, не оборачиваясь. — Допустим, это работает. Допустим, мы можем это построить. На чём? На чём ты собираешься это считать? GPU не подойдут.
— Почему? — спросила Лиза, хотя она уже знала ответ.
— Потому что GPU оптимизирован для параллельных матричных операций с фиксированной точностью, — ответил Илья. — А то, что вы описываете, требует постоянного пересчёта вероятностных распределений с переменной точностью. В зависимости от того, насколько система «уверена» в текущем состоянии, ей нужно то 64 бита, то все 256. Это не конвейер, штампующий одинаковые детали. Это скрипач, который каждую ноту берёт чуть по-разному. Дело не в браке или неумении — самой музыке требуется живое исполнение. GPU — для конвейера. А для скрипача нужно другое железо.
— Какое? — спросил Матвей.
— Я думаю над этим уже две недели, — сказал Илья. — С тех пор как ты впервые заговорил о вероятностных весах. Есть два варианта. Первый — фотонные сопроцессоры. Свет не греется, не сталкивается сам с собой. Операции линейной алгебры выполняются со скоростью света. Проблема — нелинейности. Для обучения нужны нелинейные активации, а фотоны почти не взаимодействуют между собой без специальных сред.
— А второе?
— Арсенид галлия. GaAs. Полупроводник, который работает на частотах, недоступных кремнию. Вплоть до сотен гигагерц. Нелинейности в нём реализуются эффективнее. Он капризный, дорогой, у него высокая плотность дефектов. Но для нашей задачи — именно то, что нужно.
— А вместе?
Илья повернулся от окна.
— Гибридная архитектура. Фотонный сопроцессор — для линейной алгебры, матричных умножений. Это девяносто процентов вычислительной нагрузки. GaAs-чип — для нелинейных активаций и рекуррентных связей. Кремниевый CPU — как дирижёр и контроллер памяти. Оркестр: струнные играют мелодию, духовые дают гармонию, дирижёр держит темп.
— Сколько? — спросила Лиза.
— Что «сколько»?
— Денег. На прототип.
Илья помолчал.
— Если собирать из доступных компонентов, не заказывая индивидуальную разработку чипов... Миллиона три-четыре рублей. Это без учёта стоимости самих GaAs-чипов. И без гарантии, что заработает.
Снова пауза. Три-четыре миллиона рублей. Для человека с зарплатой — сумма серьёзная. Для четверых безработных — астрономическая. Матвей уволился из НИИ два месяца назад, когда его тема не вписалась в план госзадания. Илья ушёл из дочерней структуры «Росатома» — его проект признали «слишком дорогостоящим улучшением» и закрыли. Лизина аспирантура закончилась, диссертация не была защищена — научрук сказал, что тема «не нравится», и этого оказалось достаточно. Ася уволилась сама из ВШЭ, когда грантовый комитет постановил, что её работа «не имеет практического смысла». Все четверо оказались на свободе одновременно — с идеей, с компетенциями и с пустым расчётным счётом их будущего стартапа.
— Ладно, — сказала Лиза. — С деньгами будем думать. Сначала — идея. Можно её вообще защитить?
Юридический вопрос повис в воздухе. Никто из них не был юристом. Матвей знал Гражданский кодекс в объёме, необходимом для подачи заявки на патент, но его заявки никогда не доходили до регистрации — не хватало денег на пошлины. Илья имел дело с патентами «Росатома», но там работал целый юридический отдел. Лиза читала закон «О коммерческой тайне», когда помогала знакомому оформить ноу-хау. Ася не знала ничего и от этого нервничала больше всех.
— Пункт пятый статьи 1350 Гражданского кодекса, — сказала Лиза. — Там чёрным по белому написано: не являются изобретениями научные теории и математические методы. То, что Матвей нарисовал на своем листе, — это математический метод. Запатентовать его впрямую нельзя.
— А если зарегистрировать как программу для ЭВМ? — спросил Илья.
— Защитит код, но не идею. Кто угодно сможет написать другой код, реализующий ту же идею, и это будет законно.
— Тогда что?
— Возможно, ноу-хау.
— Поясни.
— Насколько я знаю, нотариальный конверт не дает патентного приоритета, приоритет устанавливает только Роспатент по дате подачи заявки. Но патентовать нашу архитектуру нельзя — это математический метод. Поэтому мы идем другим путем. Мы фиксируем описание алгоритма у нотариуса, чтобы ввести режим Коммерческой Тайны — Ноу-хау по статье 1465 ГК РФ. Конверт доказывает, что на эту дату ноу-хау уже существовало и принадлежало нам. Если конкурент попытается запатентовать наше же решение, мы аннулируем его патент через суд, доказав, что он украл наше ноу-хау, а не изобрел новое.
— А юридическое лицо? — спросил Матвей. — Нам нужно юрлицо, чтобы получать гранты.
— ООО? — предложил Илья. — Или АО?
— Общество с ограниченной ответственностью, — предложила Лиза. — Минимальный уставный капитал — десять тысяч рублей. Матвей, как автор архитектуры, получает контрольный пакет, остальные — равные миноритарные доли. Упрощённое налогообложение. И главное — это сама суть: мы рискуем только долями в уставнике, а не личным имуществом. Если что, субсидиарная ответственность наступает только при доказанном умышленном банкротстве, а не автоматически. И нас будет трудно посадить.
— За что посадить? — спросила Ася.
Лиза не ответила. Она уже прожила в России двадцать шесть лет и знала, что посадить можно за что угодно, было бы желание у того, кто сажает. Хотя, конечно, это было крайностью, но не учитывать этого было нельзя. И правильная корпоративная структура усложняла это желание — требовалось доказывать умысел и вину конкретных учредителей, а не просто назначить крайнего.
— Нужен патентный поверенный, — сказала она. — Серьёзный. Который понимает специфику.
— У меня есть контакт, — сказала Ася неожиданно. — Бывший коллега из ВШЭ ушёл в юридическую фирму, которая работает с IT-стартапами. Он дал номер некоего Чегодаева. Сказал: если у вас что-то серьёзное, идите к нему. Если несерьёзное — не тратьте его время.
Лиза взяла телефон, набрала номер. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Она уже хотела сбросить, когда трубку сняли.
— Слушаю, — сказал голос. Сухой, немолодой, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших разговаривать с документами и только потом — с людьми.
Лиза объяснила, кто они и что им нужно. Голос помолчал.
— Мальчики и девочки, — сказал он наконец, — добро пожаловать в страну, где закон — это не правило, а переговорная позиция. Приезжайте завтра. Конверт не забудьте.
И положил трубку.
Лиза пересказала разговор. Ася записала в блокнот: «Вопрос: в чём разница между правилом и переговорной позицией? И что мы будем делать, когда поймём?»
— Ладно, — сказал Илья. — С юридической частью завтра. Сейчас — вот что. Мы все понимаем, что произошло? Мы все уволились. У нас нет работы. У нас нет денег. У нас есть идея, которая не вписывается ни в один академический план, ни в одну грантовую программу в том виде, в каком они существуют, и ни в один существующий процессор. Мы только что потратили три часа, обсуждая архитектуру, которую не можем запатентовать, для железа, которое не можем купить, с деньгами, которых у нас нет.
— И? — спросил Матвей.
— И я в деле, — сказал Илья. — Просто хочу, чтобы все понимали, во что мы ввязываемся.
— Во что? — спросила Ася.
— В долгое, медленное, вероятнее всего — безуспешное противостояние с реальностью, которая не хочет, чтобы такие, как мы, меняли правила. Реальность хочет, чтобы мы работали на неё, а не на идею. Но идея интереснее.
Матвей смотрел на склеенные листы из лабораторного журнала. Там, в переплетении линий и формул, было что-то, чего он сам до конца не понимал. Он знал математику — каждый символ по отдельности был выверен и обоснован. Но вместе они складывались в нечто большее, чем сумма частей. Это было похоже на то чувство, которое он испытывал в детстве, собирая сложный пазл: вот ещё не видно всей картины, но уже понятно, что она прекрасна.