Александр Вуд – Жатва (страница 2)

Ева не успела ответить. За соседним столиком кто-то громко кашлянул, и она обернулась. Трое мужчин в серых пиджаках с эмблемами гелиофизического отдела МКА смотрели на них с плохо скрываемым интересом. Один из них, высокий седой человек с глубокими морщинами у глаз – доктор Маркус Вайс, глава отдела солнечной физики, поднялся и подошёл к их столику. От него пахло озоном, словно он только что из лаборатории, где работал с высоковольтными разрядами.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказал он с лёгким немецким акцентом. – Я невольно услышал ваш разговор. Вы обсуждаете неестественные звёздные смерти?

Ева переглянулась с Кенджи.

– Да. А что?

Маркус присел на свободный стул, не спрашивая разрешения, и положил на стол свой планшет.

– У нас тоже есть кое-что... необычное. Я слышал, вы отправили отчёт о тридцати двух погибших звёздах. И о Тау Кита. И о HD 164595.

– Откуда вы знаете? – насторожился Кенджи.

– У МКА нет секретов от гелиофизиков, – усмехнулся Маркус. – Особенно когда речь идёт о звёздах солнечного типа. Ваш отчёт прочитал директор и позвонил мне. Он хочет, чтобы мы сопоставили данные.

Он активировал на планшете объёмную модель Солнца. Звезда вращалась медленно, слои просвечивали разными цветами: синим – конвективная зона, жёлтым – зона лучистого переноса, красным – ядро. Модель была детальной настолько, что были видны гранулы на поверхности, факелы, тёмные пятна магнитных аномалий, протуберанцы по краям.

– Вы знакомы с гелиосейсмологией? – спросил Маркус.

– В общих чертах, – ответила Ева. – Изучение внутренней структуры Солнца по акустическим волнам.

– Именно. Солнце – это гигантский резонатор. Внутри него постоянно возникают звуковые волны – точнее, волны давления, порождённые турбулентностью в конвективной зоне. Эти волны проходят сквозь звезду, отражаются от границ слоёв, интерферируют друг с другом и создают на поверхности характерные колебания. Мы регистрируем их с помощью доплеровских измерений и по изменению яркости. По сути, мы слушаем, как звучит Солнце.

Маркус увеличил участок модели на границе ядра и зоны лучистого переноса.

– Волны разных частот проникают на разную глубину. Низкочастотные достигают ядра, высокочастотные затухают во внешних слоях. Анализируя спектр колебаний, мы можем восстановить профиль температуры, плотности и скорости звука в любой точке звезды. Это работает примерно, как сейсмология Земли, только вместо землетрясений непрерывный гул конвекции.

– И что вы услышали? – спросил Кенджи.

– Аномалию. – Маркус переключил модель в режим спектрограммы. По экрану побежали волнистые линии, напоминающие кардиограмму. – Вот это – нормальный профиль скорости звука в районе ядра. Плавное нарастание к центру, соответствующее росту температуры. А вот это, – он наложил второй график, красный, – данные за последние полгода. Видите провал?

Ева прищурилась. На красной линии действительно зияла впадина, скорость звука падала там, где должна была расти.

– Скорость звука в плазме зависит от температуры и химического состава. Падение означает, что либо температура упала, либо состав изменился. Но температура в ядре Солнца не может упасть, потому что термоядерные реакции идут с постоянной скоростью. Значит, изменился состав.

– Именно. – Маркус ткнул пальцем в провал. – Здесь появилось что-то, чего в нормальном солнечном ядре быть не должно. Что-то, что поглощает энергию и замедляет звук. Мы проверили нейтринные данные с обсерватории IceCube-Gen3 в Антарктиде. Нейтрино – единственные частицы, которые выходят из ядра напрямую, не взаимодействуя с веществом. Они несут информацию о том, что происходит в самом центре.

Он вывел на экран третье изображение. График распределения потока нейтрино по энергиям.

– В норме Солнце излучает нейтрино с энергией до восемнадцати мегаэлектронвольт. Это низкоэнергетические нейтрино от протон-протонной цепочки – основного источника солнечной энергии. Но за последние полгода мы зафиксировали всплески нейтрино с энергией выше тридцати мегаэлектронвольт. Такие энергии характерны для реакций углеродно-азотного цикла, который в Солнце почти не идёт, поскольку там слишком мало углерода и азота. А ещё появились нейтрино с аномальным поведением, они осциллируют не так, как предсказывает стандартная модель.

– Что это значит? – спросил Кенджи. Голос его дрогнул.

Маркус отключил планшет и посмотрел на них тяжёлым взглядом.

– Это значит, что в ядре Солнца идут реакции, которых там быть не должно. Кто-то или что-то внедрило туда изотопы, ускоряющие термоядерное горение. Представьте, что в топку паровоза, рассчитанную на уголь, плеснули реактивное топливо. Котёл пока держит, но давление растёт. Когда оно превысит критическое – котёл разорвёт.

– Когда? – спросила Ева.

– Если экстраполировать кривую роста температуры, то получаем примерно шесть месяцев. Сто восемьдесят дней, плюс-минус неделя. Конвективная зона начнёт расширяться, внешние слои раздуются, и Солнце превратится в красного гиганта. Не через пять миллиардов лет, как положено, а всего за полгода.

За соседним столиком громко засмеялись, кто-то рассказывал анекдот. Ева вздрогнула от этого смеха, такого неуместного сейчас. Она посмотрела на Маркуса. Тот сидел, ссутулившись, и вертел в пальцах чайную ложку.

– Вы кому-нибудь уже докладывали? – спросила она.

– Пока только директору МКА. Он завтра собирает экстренное совещание. Ну а теперь ещё и вам. – Маркус невесело усмехнулся. – Знаете, я тридцать лет изучаю Солнце. Я знаю каждый его чих, каждую вспышку, каждое пятно. Оно было моим другом. Надёжным, предсказуемым. А теперь я смотрю на данные и не узнаю его. Как будто в двигатель залили неправильное топливо, и он теперь уходит в разнос.

– Мы должны проверить ещё раз, – сказал Кенджи. – Может, ошибка в детекторах. Может, сбой в обработке данных.

– Мы проверили. Данные получены независимо тремя обсерваториями. IceCube-Gen3 в Антарктиде, гелиосейсмическая станция на Канарах и спутник «Гелиос-7» на орбите. Везде одно и то же. Это не ошибка.

Ева отодвинула тарелку. Суп остыл, есть расхотелось. За окном дождь усилился, струи воды стекали по стеклу, искажая очертания гор.

– Почему вы рассказали нам? – спросила она. – Мы не гелиофизики. Мы вообще из другого отдела.

Маркус посмотрел ей прямо в глаза.

– Потому что вы единственные, кто увидел закономерность там, где другие видели хаос. Вы понимаете, что это не случайность. Директору нужны люди мыслящие нестандартно, поскольку и ситуация у нас нестандартная.

Маркус встал.

– Завтра в девять утра. Подземный конференц-зал. Директор Мендес собирает узкий круг. Он включил вас в список участников.

Он развернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился и обернулся.

– И ещё. Если у вас есть семьи – дети, родители, мужья, жёны, – заберите их из городов. Пока не началось. Когда новость станет публичной, будет поздно.

Ева и Кенджи остались вдвоём. Дождь барабанил по стеклу. В столовой было почти пусто, обеденное время заканчивалось, сотрудники расходились по рабочим местам.

– Ты веришь ему? – спросил Кенджи.

– У меня нет причин не верить. Данные выглядят убедительно.

– Что будешь делать?

Ева достала телефон и посмотрела на экран, на фотографию Лео. Светлые вихры, перемазанные краской, счастливая улыбка. В руках он держит лист бумаги с рисунком трицератопса, по детски кривоватым, но нарисованным от всей души.

– Заберу сына из школы. И увезу в горы.

– Можно с вами?

Она подняла глаза. Кенджи смотрел на неё с выражением, которого она раньше не замечала, смеси страха и решимости.

– У меня никого нет, Ева. Родители умерли, братьев-сестёр нет, с женой развёлся пять лет назад, детей не нажил. Если миру конец, я не хочу встречать его в пустой квартире.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.