Александр Войнов – Гейша (страница 1)
Александр Войнов
Гейша
Часть первая. Холодный цветок
Сцена первая.
Хромая утка из квартала Ёсивара
Вечер опускался на квартал Ёсивара медленно, как тягучий сироп. Багровое солнце уже скрылось за гребнями крыш, оставив после себя полосу умирающего света, в котором тени становились длиннее и голоднее. В чайном доме «Белая цапля» зажигали масляные лампы, от которых воздух делался тяжёлым и сладковатым.
Карин сидела на циновке в дальней комнате, там, где свет почти не доставал. Её кимоно было из хорошего, но не нового шёлка — выцветшие ирисы на сером фоне, перевязанные поясом оби, завязанным сзади сложным узлом, который она сама научилась поправлять без зеркала. Другие гейши этого дома, уже разошлись по клиентам: их разобрали ещё до захода солнца. Карин осталась.
Она ждала.
Ждать она умела. За три года в «Белой цапле» ожидание стало её главной профессией. Сидеть неподвижно, сложив руки на коленях, смотреть в одну точку, сохранять на лице выражение спокойной готовности — как будто каждую секунду кто-то может дёрнуть сёдзи и позвать. Но никто не звал.
Она сидела неподвижно уже четвёртый час. Левое бедро начинало ныть — глухо, тянуще, как перед дождём. Карин знала: если не сменит позу, через полчаса, когда встанет, левая нога подогнётся. Всего на одно движение. Но клиенты замечают такие вещи. Она чуть сдвинула вес на правую сторону, выпрямила спину и сделала лицо спокойным, как水面 — гладь воды. Боль никуда не ушла, но теперь её никто не видел.
Имя «Карин» было далеко не самым поэтичным. Хозяйка дома — О-Касаги, старая женщина с лицом восковой куклы — обычно давала своим девочкам имена из стихов: «Цветущая слива», «Ночная роса», «Пение сверчка». Карин получила своё имя случайно. Когда её привезли сюда из деревни провинции Ямасиро, девочка не знала ни одного иероглифа.
О-Касаги задумалась, посмотрела на календарь — шестой день пятого месяца, иероглиф «цветок»? Нет. Потом перевела взгляд на окно, за которым моросил холодный дождь, и вдруг сказала:
— Цветок, который цветёт в холоде.
Она взяла кисть и написала: 花凛. Цветок и холод. «Холодный цветок».
— Такие не вянут долго, — добавила она, не глядя на девочку.
Карин тогда не поняла, но запомнила на всю жизнь: её имя — это насмешка. Она должна быть холодной, как лёд, и красивой, как цветок, который никто не срывает.
Чтобы отвлечься, принялась пересчитывать долг в уме.
Обувь, кимоно, обучение танцам у учителя, который бил её по пальцам бамбуковой палкой, уроки игры на сямисэне, за которые платили по два рё в месяц, косметика — белила из рисовых отрубей и свинца, красная помада из сафлора. Всё это стоило денег. Три года — и она должна хозяйке дома почти тридцать рё. За эти деньги можно купить небольшой дом в ремесленном квартале или год кормить семью из пяти человек.
Карин не нашла покровителя. Другие гейши находили — старых купцов или самураев, которые оплачивали их долг и забирали в личное пользование. Это было не замужество, конечно, но — безопасность. Карин была слишком холодна для покровителя. Слишком дешева.
Хозяйка не говорила ей вслух, но Карин знала. Клиенты замечали то, как она встаёт. Как на одно короткое мгновение замирает на пороге, давая суставу привыкнуть. Никто не хотел гейшу, которая выглядит так, будто её ударили. «Утка», — шептали за спиной. «Хромая утка». Даже дешёвая цена не помогала. Карин улыбалась, кланялась и ждала. Всегда ждала.
Она опустила взгляд на свои руки. Белые, с розоватыми ладонями, пальцы в мозолях от сямисэна. Кому нужна гейша, которая не может танцевать сложные танцы? Кому нужна гейша, которую никто не хочет брать?
За сёдзи послышались шаги. Карин выпрямилась, улыбнулась — дежурной, ничего не выражающей улыбкой, которую тренировала перед зеркалом сотни раз.
Но шаги прошли мимо.
Она осталась одна. В темноте комнаты запахло старой циновкой и её собственным одиночеством.
Сцена вторая. Три моммэ за тишину
Акисукэ из рода Татибана ненавидел квартал Ёсивара. Точнее, он не ненавидел сам квартал — он ненавидел то, зачем сюда приходили другие. Мужчины с мутными глазами, торопливо сующие руки за пазухи служанкам. Купцы, которые платили за то, чтобы унижать девушек. Самураи без господина, пропившие последние монеты.
Он шёл по Главной улице — широкой, вымощенной камнем, с фонарями через каждые двадцать шагов. В этих фонарях горело масло, и квартал был похож на пасть дракона изнутри: ярко, жарко, пахнет жареными угрями и дешёвыми духами. Его меч висел на левом боку, длинный, чуть тяжеловатый — катана, которую он не обнажал уже три месяца. Последний поход был на север: горные кланы, короткая стычка, три мёртвых врага и пять раненых со своей стороны. Ему заплатили пятнадцать рё — достаточно, чтобы жить полгода, но недостаточно, чтобы купить покой.
Рядом шагали двое его сослуживцев — Ясумото и Киёмаса. Ясумото, грубый, с лицом, изъеденным оспой, то и дело сплёвывал сквозь зубы. Киёмаса, молодой и восторженный, таращился по сторонам как крестьянин на ярмарку.
— Ну, Акисукэ-доно, — Ясумото хлопнул его по левому плечу.
Тело среагировало раньше, чем мозг успел осознать. Правое плечо чуть ушло вперёд, левое дёрнулось назад, и рука сама собой прижалась к боку, как будто защищая то, чего уже давно не болело.
Старая рана, полученная под Сэкигахарой, затянулась десять лет назад. Врач говорил, что сухожилия срослись, кости встали на место. Но иногда — когда резко менялась погода или кто-то неожиданно касался — плечо вспоминало.
Как будто под лопаткой всё ещё живёт осколок стрелы, которого там нет.
Акисукэ выдохнул, расслабил руку. Ясумото ничего не заметил — слишком пьян и груб, чтобы различать такие тонкости.
— ...говорят, в «Белой цапле» новенькая есть. Юная. Груди — как персики.
Акисукэ не ответил. Он сделал круговое движение левым плечом назад — старый тик, который он сам у себя давно перестал замечать. Движение, которое каждый раз спрашивало тело: больно?
Они зашли в «Белую цаплю». Внутри было душно, пахло сандаловым деревом и старым табаком. Хозяйка — худая, с выбеленным лицом и нарисованными бровями под самой линией волос — поклонилась.
— Асакура-сама, — сказал Ясумото, назвав фальшивую фамилию (они не хотели светить настоящие имена), — нам нужны девушки и сакэ. Хорошего.
Хозяйка захлопала в ладоши. Из внутренних комнат вышли гейши — Мидзуки и Хару, красивые, улыбающиеся, с идеальными причёсками. Акисукэ не обратил на них внимания.
— А третья? — спросил он.
Хозяйка замялась.
— Если самураю угодно… есть ещё Карин. Но она…
— Зовите, — сказал Акисукэ.
Карин позвали через пять минут. Она вошла, опустилась на колени и поклонилась, коснувшись лбом пола.
— Добрый вечер, господа.
Акисукэ смотрел на неё пристально. Она не была красавицей — лицо слишком узкое, губы тонкие, кожа белая, но не фарфоровая, а с желтоватым оттенком, как старая слоновая кость. И глаза — холодные, внимательные, не такие, как у других гейш, которые смотрят на клиента как на кошелёк. Эта смотрела так, будто оценивала опасность.
Она села рядом с ним, потому что Ясумото и Киёмаса уже заняли места у других девушек. Расстояние — ровно на ширину сложенного веера. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, и достаточно далеко, чтобы не касаться.
— Как вас зовут, господин? — спросила она, наливая сакэ.
— Акисукэ.
— Красивое имя. «Осенняя помощь»? Вы родились осенью?
— Не совсем. — Он помолчал, глядя на тень от масляной лампы, которая дрожала на сёдзи. — Отец говорил: «Осень — это когда мир готовится к смерти. Но тот, кто умеет защищать, отражает удар, как осенний пруд отражает луну. Не нападая. Принимая».
Она ждала.
— Вторая часть имени — «сукэ». Не просто помощь. Защита. Отражение. — Он сделал паузу. — Зеркало.
Карин опустила взгляд на его руки. Крепкие, с мозолями на ладонях — от древка копья, от рукояти меча. Но пальцы — длинные, почти музыкальные. Не палача.
— Значит, ваше имя обещает, что вы не бьёте первым? — спросила она тихо.
Акисукэ посмотрел на неё. Ни одна женщина не задавала ему такого вопроса.
— Не обещает. Напоминает, — ответил он.
Они разговаривали о пустяках — о погоде, о дорогах, о налогах на соль. Она отвечала вежливо, но без подобострастия. Он понял, что она умна — слишком умна для своей цены. Когда Ясумото, пьяный, спросил у неё, не надоело ли ей сидеть в этой дыре, Карин ответила спокойно:
— Самураю не пристало замечать такие мелочи, — и перевела разговор на качество клинков.
Это было дерзко, но так тонко, что Ясумото не обиделся, а засмеялся.
Позже, когда Ясумото и Киёмаса ушли с девушками в верхние комнаты, Акисукэ остался с Карин. Они сидели молча. Она не прижималась к нему, не заигрывала, не строила глазки. Просто была рядом. Это было… правильно.
— Ты не похожа на других, — сказал он.
— Других выбирают чаще, — ответила она.
Он не нашёлся, что сказать.
Она налила ему сакэ ещё раз, и когда он брал чашку, их пальцы почти коснулись. Но она отдернула руку первой.
Уходя, он оставил ей три моммэ — больше обычной платы, но не намного. И уже в дверях спросил у хозяйки:
— Сколько должна Карин? Сколько осталось от долга?