Александр Воронков – На орловском направлении. Отыгрыш (страница 66)
Отдыхавшие в доме пехотинцы проснулись, суетливо повскакивали, торопливо приводя себя в порядок, как следует быть бойцам Красной Армии.
Из погреба, опершись на откинутую ляду, в горницу выпрыгнул сержант, раздавая команды: кому сменить наблюдателя на НП, кому — товарищей у пулемётов, которым тоже необходимо чуток отдохнуть, пока немцы не попёрли в наступление, кому — готовить завтрак, кому — занять стрелковые ячейки в траншее.
Спрашивается: с чего бы нарушать налаженный быт? Война? Ну так и что с того? Тем важнее для бойцов эти минуты, когда к армейскому порядку добавляется немножко домашнего уюта.
После торопливого завтрака (пока немцы глаза не продрали да вновь не принялись за свои пакости) жизнь в домике продолжилась своим чередом: кто-то отдыхал, кто-то бдил на боевом посту. И только дед Еленьский все подкручивал рукоятку граммофона, и в воздухе все звучала и звучала гордая печаль:
…Боом!!! Боом!!! Боом!!! Боом!!! — четырежды подряд прогрохотали артиллерийские разрывы. Гитлеровцы явно не теряли даром времени: пользуясь длинной осенней ночью, они пригнали откуда-то новые орудия, и теперь их артиллерия решила проорать на всю округу «Guten Morgen!». Практически одновременно звуки канонады раздались вдалеке, со стороны станции Семинарская: с пресловутым тевтонским упорством германцы решили сбить советские заслоны и занять узел Орёл-Товарная, под корень подсекая желдорветку на Брянск. Судя по грохоту, с той стороны Гудериан создал гораздо более увесистый кулак, на огонь которого уже отвечали русские орудия, стремящиеся снизить эффект вражеской артподготовки навязыванием артиллерийской дуэли.
Ну что же, линия фронта, как правило, подобна елочной гирлянде: огонь попеременно вспыхивает и гаснет в разных местах, пока электрическим пунктиром не пробежит вдоль всего провода. Вчера там было тихо, сегодня разгорается бой, а что будет завтра — не знает никто: ни боец в окопе, ни его командир, ни даже сам товарищ Сталин, которому должно быть ведомо все на Руси происходящее.
Германские орудия громыхали на разные голоса: бодро кашляли полковые пушки с замаскированных позиций на опушке дальнего леска, солидно грохало счетверёнными залпами что-то крупнокалиберное. Тяжёлые снаряды с шелестом пролетали поверху, устремляясь к центральной части города, те, что попроще, методично месили землю как на оставленных вчера ложных позициях, так и совсем рядом, возле траншеи пехотного прикрытия. Что же, разумная предосторожность со стороны германских командиров: в темноте красноармейцы вполне могли вновь вернуться в передовую траншею и опять устроить неприятности наступающим…
Артиллерийская побудка не застала маленький гарнизон врасплох. Торопливо перепоясываясь на ходу ремнями, увешанными подсумками, флягой, лопаткой, сумкой для провизии, подхватывая одной рукой оружие, а второй вскидывая на плечо вещевые мешки, красноармейцы отдыхающей смены споро разбежались по боевым постам, где их товарищи уже пристально наблюдали: не движутся ли по полю враги?
Но вот, похоже, немцы всё-таки нащупали настоящую линию обороны. Один за другим грязевые кусты разрывов стали вздыматься по линии занятой орловскими ополченцами траншеи. Вот какой-то особо меткий снаряд ударил в прикрытые брезентом от дождя и грязи гранатные ящики на пункте боепитания. От детонации они принялись рваться, расшвыривая осколки и куски досок во все стороны. Один из обломков, вращаясь, с силой ударил в основание затылка прячущегося от обстрела у окопной стенки часового, что охранял боеприпасы, а следующий снаряд, врезавшись в бруствер, вызвал маленький оползень. Влажная земля укрыла ещё теплое тело в колючей шинели.
…Пруссаки — всем известные аккуратисты, помешанные на муштре. Поэтому всегда можно отличить залповый огонь германских батарей от русской россыпи «беглым». Раз за разом они бьют размерено и неотвратимо, снаряды ложатся, согласно предварительным расчётам. Бывалый фронтовик, застигнутый на открытом месте артналетом, всегда пользуется этой особенностью немецких артиллеристов, успевая между двумя залпами вскочить и броском перебежать на десяток-полтора метров. Немало отчаюг таким образом сумели сберечь свои головы, добравшись до укрытий. Но если ты сидишь внутри огневой точки, пусть даже она и считается весьма надёжной, однако ж бежать куда-то не получится при всем желании, то этот размеренный грохот, от которого содрогается пол и ходят ходуном стены, страшно действует на нервы.
Раз за разом взлетают к небу фонтаны грязи вперемежку с огненно-железными сгустками, все ближе и ближе. Вот взрывы затанцевали по брустверам траншей, по палисадникам окраинных домов, ворвались во дворы… Сдвоенный удар по краю крыши и по крыльцу: разлетается щепа, хриплым «хеканьем» отзывается раненый старый дом, но стоит, как много переживший пожилой мужик стоит в нежданной драке.
И резко — тишь. Как отрубили. Вдалеке артиллеристы суетятся у орудий, с немецким аккуратизмом собирая стреляные гильзы и складывая их в пустые укупорки, а прямо перед глазами перебегают в одиночку и группами пехотинцы. Две секунды тишины — и вновь залаяли немецкие пулемёты, из обрушенной траншеи им заполошно ответили винтовочные хлёсты, зататакал пехотный дегтярь из амбразуры…
А чёрный круг пластинки все так же вращался и вращался:
Николай стоит, чуть согнувшись, за пулемётом. Пальцы уверенно охватывают рукояти ДШК, губы чуть шевелятся, подсчитывая расстояние. Вот немцы миновали ров, вот преодолели тридцать метров, сорок, сорок пять — теперь им негде укрыться, да они и не собираются: рвутся вперед, уже готовя гранаты к броску…
ДЫК-ДЫК-ДЫК-ДЫК-ДЫК-ДЫК-ДЫК-ДЫК-ДЫК!..
Грохот очереди перекрыл все остальные звуки в подвале.
Тяжёлая машина ДШК, трудно водить им, перенося огонь с одной группки захватчиков на другую. Бьется стальное тело, рвутся из ладоней рубчатые рукояти, пляшет перед глазами огненный сноп за дульным срезом, мешая наблюдать за подступами. Ну так чего ж ты хотел, сержант? Обещал, присягая, стойко переносить трудности — вот и переноси. Зато те, в зелёных шинелях, обляпанных грязью, и матово блестящих от дождя касках, попав под жгучие струи очередей, уже навряд ли что перенесут и мало кто из них вернётся в Германию, чтобы с ужасом в бесцветно-рыбьих глазах рассказывать внукам о страшных русских пулемётах, одной пулей отрывающих руку у впереди идущего и голову у заднего гренадира…
Ну, да где были их головы, когда они, радостно вопили «Хайль!», слушая приказ фюрера о переходе границы Советского Союза? Да и руки, сноровисто шарившие по сундукам деревенских хат и потрошившие узлы, отобранные у охваченных ступором беженок, сержанту Стафееву совершенно не жаль. Пусть остаются в орловской земле: авось, рожь уродится колосистая на таких удобрениях.
А наверху, неслышима за грохотом боя, все крутится и крутится черная пластинка.
Нет, что ни говори, а германцы вояки серьёзные. Поплюхались в грязь гренадиры, засверкали мокрыми лопатками, прячась в землю, как кроты. Закрутили верньеры наводки фейерверкеры, внося поправки в прицел по новым данным корректировщика, углядевшего, наконец, откуда бьют русские пулемёты, с лязгом закрылись замки готовых к залпу орудий…
И вновь — залп за залпом — чугун и огонь обрушились на окраину города.
Тяжёлый снаряд с гулом влетел в кухонное окно, со всей своей крупповской дури вломился в печную стенку. Огонь, взрыв, грохот…
Разжались пальцы старого слепца… Выпал и покатился по полу рубчатый корпус английской гранаты…
А внизу, у подвальной амбразуры, все также стояли у пулемёта сержант Красной Армии Колька Стафеев и его товарищи.
— Но пасаран, с-суки!
Глава 30
На окраине Нарышкино за сложенным из списанных шпал сарайчиком расположилось боевое охранение: шестеро бойцов и мотоцикл производства таганрогского завода, с креплением для пулемёта на вилке руля. Сам пулемёт ДП в поросшей сухим бурьяном канавке хищно принюхивался раструбом пламегасителя к ведущей на юг дороге. Немногим левее чадили дымной горечью раскуроченные германские панцеры, возле одного из которых копошились фигурки русских танкистов. Приказ поставить максимальное число единиц трофейной техники на ход соблюдался неукоснительно. Отброшенные внезапным танковым ударом гитлеровцы откатились на полтора километра, закрепившись на высотке, но оставили на поле боя много своих убитых и раненых. Немецкую калечь, ясное дело, позабирали в плен, наскоро перевязали и собрали в пристанционном пакгаузе. Валяющиеся же тут и там трупы уже освободили от оружия, боеприпасов, энзе, а кое-кого — и от сапог.