Александр Воронков – Император всея Московии (страница 4)

Тут же крики толпы с улицы и звон колоколов усилились.

- Что вам надобно, что за тревога? - Крикнул Басманов.

- Отдай нам своего вора, тогда поговоришь с нами!

- А не отдашь, тогда уж попляшешь на дыбе, а вор - на плахе! А выдашь его нам головой да с литвинкой - то и ступай себе, куда похощешь!

- Это вы, Шуйские, воры, а на престоле - верный Государь Димитрий Иоаннович! Пошто он вас не сказнил о прошлом разе - запамятали? А по то, что природный царь русский, милосердный! Расходитесь добром, да повинные головы несите - тогда он вас и сызнова помилует! - Боярин надсаживался бы и дальше - хорош голос, форменный Шаляпин! - если бы с улицы не грянул выстрел и тяжёлая пуля рванула раму окна, заставив Басманова отшатнуться и кинуться ко мне.

- Ахти, государь! Не верил ты своим верным слугам! Спасайся, а я умру за тебя!

И тут я вспомнил. 'Шуйские.... Царь Димитрий Иоаннович... Литвинка...'. Неужели мой разум очутился в теле Лжедмитрия Первого - или действительного сына Ивана Грозного, или беглого монаха Отрепьева, или иного авантюриста, сумевшего венчаться Шапкой Мономаха? А 'литвинка' - не кто иная, как Марина Мнишек, на которой я, в смысле, царь, женился и даже сделал её полноправной русской царицей, венчанной на царство по всем правилам! Остальные царские жёны вплоть до петровских времён, не короновались и не раз оканчивали свои дни в монастырях по воле царственных супругов. Ну ничего себе... Это, получается, меня вместе с новым телом сейчас должны убить, потом сжечь и пеплом пальнуть из пушки? Ни черта себе ситуация! А я, старый, только-только приохотился к новой жизни, пусть и в старинных декорациях! С одной стороны - ну что я теряю? Убьют одного царя, посадят другого - Василия Шуйского, про которого я помню только то, что он нарушил царское слово, ослепив Ивана Болотникова и казнив всех пленных, а потом передал Россию польскому королевичу Владиславу, после чего Смутное время продлилось ещё без малого десяток лет - это только из Москвы поляков выгнали в 1612-м, это я точно помню, в 'Юрии Милославском' дату затвердил. А по остальной Руси польские отряды, да и просто бандитские шайки шлялись ещё долго. А после уже Романовым пришлось у ляхов отбирать профуканное вплоть до екатерининских времён.

Мне-то что? Убьют меня здесь - и очнусь на больничной кровати, в том же возрасте девяноста пяти лет. А если - нет? Если всё же не очнусь? Если я на самом деле погиб там, в Луганске, от попадания укропского снаряда, а то, что попы называют 'душой' каким-то непостижимым образом перенеслось через толщу времён в прошлое, получив ещё один шанс на жизнь? Выходит, шанс получил я... И получила шанс Русь? Или ничего изменить нельзя и всё пойдёт так, как идёт? И я снова умру, а после умрут ещё сотни тысяч и миллионы русских людей, которым суждено погибнуть в той истории, которая стала моим прошлым, а сейчас, в начале семнадцатого века - это пока что вероятное будущее, которое можно изменить? Чтобы не было ни Смуты, ни плывущих по Волге многих вёрст плотов с повешенными мужиками, ни горящих в церквах старообрядцев, ни продажи барами крестьян, ни сдачи Севастополя, ни кровавого позора Японской и Германской, ни гражданского смертоубийства, ни июня Сорок первого года? Неужели это - ВОЗМОЖНО? Даже если шансы - один к ста, к тысяче - но пренебрегать ими? Нет!

Ну что ж, попробуем жить!

И снова всё начало погружаться в чёрный ил...

Ну уж дудки! Стоять! Так пропадёшь из сознания, а вернуться будет и некогда: уже из пушки царским прахом бабахнут.

Напрягся, стараясь не допустить черноты в разум, представил пляшущие языки красно-оранжевого пламени, мысленно словно погнал струю воздуха в огонь, добиваясь постепенного посветления, пока всё в голове не стало обжигающе-белым, словно полоса раскалённого металла...

Судя по обстановке, времени прошло совсем немного: минута, две, от силы - пять. Я - на этот раз, действительно, я, а не моё тело - стоял, держась рукой за прикрытую половинку двери в горницу. Прямо передо мной стояли, частично перекрывая обзор двое алебардщиков, остальные немцы выстроились на расширяющейся книзу короткой лестнице, направив оружие на сотрясаемую мощными ударами вторую дверь, ведущую на улицу.

- Басманов, где мой меч? - Голос мой прозвучал на удивление ровно. Значит, то, что называют 'душой' уже не только прописалось в мозгу, но и может теперь брать под контроль голосовые связки, лёгкие, губы - всё, с помощью чего человек может разговаривать? Это хорошее дело. А ну-ка... Отпустил край двери и спрятал руки за спину. Двигаться тоже могу свободно? Вообще замечательно!

Под очередным ударом входные двери распахнулись и на площадку перед лестницей ломанулось несколько десятков бородачей в разнокалиберных доспехах с топорами на длинных рукоятях, саблями, булавами-шестоперами и прочими приспособлениями для радикального сокращения человеческой жизни. У некоторых за широкими кушаками торчали пистоли, а человек семь вооружились здоровенными ружьями с дымящимися фитилями. Из эдакого в 'десятку' целиться не обязательно: калибр такой, что два пальца в дуло войдёт спокойно, а тонких женских - и все три! Так что куда бы ты ни попал, противник или труп или инвалид первой степени с гарантией. Вот только сейчас я нахожусь не с той стороны приклада, и это неприятно...

Нападающие, увидев перед собой острия алебард, смешались, резко притормозив свой порыв. Раздалась недовольно-испуганная матерщина. На минуту отлегло от сердца, мелькнула наивная мысль: неужели обойдётся?

Но тут же по немецким наёмникам из толпы дали несколько выстрелов. Кто-то упал, строй рассыпался и алебардщики, многие побросав оружие, бросились в боковые коридоры, пропуская атакующих. Руководил новым натиском облачённый в дорогой кольчужный доспех со стальными пластинами, прикрывающими грудь и живот рыжий бородач с островерхим шлемом на голове. Потрясая мечом и здоровым осьмиконечным распятием, он басовито орал, подбадривая своих сторонников:

- Ломи, ребятушки! Имай вора! Пятьдесят рублёв за мёртвого, сто за живого! С нами Крест животворящий!!!

Показалось мне или нет, что чёртов 'крестоносец' - почти точная копия повстречавшегося в дворцовом переходе боярина, только заметно старше? Того мой 'сосед' по телу назвал Дмитрием Ивановичем... Получается, полный тёзка. А этот - навряд ли отец или дядька. Старший брат - оно вернее. Иваныч тоже. И ведь не успокоится же! Такие, пока силу чуют, никому покоя не дают, а как по сопатке получают - так только их и видели!

- Имай его, православные, яко Борискиных последышей о минулом лете имали!

Ага, ещё чего не хватало! Так просто не дамся! Выхватил у одного из наемников алебарду и, взмахнув ей, как оглоблей в деревенской драке времён моей молодости, крикнул:

- Прочь, я вам не Борис!

Басманов с обнажённой саблей в руке выступил вперёд и сбежал на пару ступенек вниз, смело прикрывая меня от десятков противников. Не часто бывает, чтобы человек прикрывал собой командира: для этого нужна не денежная заинтересованность, и настоящая преданность, а главное - вера, что командир такой преданности достоин.

- Остановитесь, безумцы! За кем идёте? За вором Васькой идёте! Повинитесь, и Государь вам простит!

- Заткни пасть нечистую, еретик! Не слушайте Петрушку, ребятушки! Крушите его, опричного выродка! Дюжину рублёв за его голову даю! Аще не загубим ныне сих воров - висеть нам на колёсах ломаным!

Алчность ли победила у заговорщиков, или напоминание о вероятной каре при провале переворота - но не меньше полутора десятков их кинулись вверх по лестнице. Басманов, изогнувшись, нанёс колющий удар в шею тому, кто первым оказался рядом, тот рухнул назад, сбивая со ступенек задних. Зазвенели клинки: одна сабля против трёх, потом - против пяти... Я тоже попытался достать алебардой одного из нападающих, но тот ловко уклонился, одновременно отступая к перилам.

- Татищев! Мишка! И ты с ворами?! - Мой защитник выбил булаву из руки воина в рыжем тегиляе. - Я же тебя, пса, от опалы упас! У, каинова кровь!

- Сам ты пёс опричный! Сдохни! - Отскочивший от неминуемого удара, Татищев вырвал из-за кушака короткий пистолет, чем-то щёлкнул и, почти не целясь, выпалил в Басманова. Пущенная почти в упор пуля угодила в бок подмышку и смельчак, выронив зазвеневшую по ступенькам саблю, рухнул навзничь. Одним прыжком убийца прыгнул на него. В руке его оказался уже длинный нож, который он по самую рукоять вонзил в горло раненого так, что окровавленное лезвие вышло под затылком, окрашивая красным черноту вьющихся локонов.

Остававшиеся подле меня наёмники тут же побросали оружие и рухнули на колени. А, зар-раза! Сомнут!

Мгновенно я отскочил назад, вновь оказавшись в сводчатой горнице. Бежать? Хрен-растение! Отступать!

Захлопнул вторую створку и тут же навалился на неё, стремясь на несколько мгновений сдержать напор нападающих. В два движения задвинул щеколду. Заговорщики по ту сторону двери принялись ломать ее. Нет, так она долго не простоит - не крепостные ворота! Пристроил алебарду поперек, постаравшись заклинить в дверной коробке.

Так, куда отступать? Я же ничего тут не знаю, и оружия никакого? Да, но зато знает мой 'сосед' по телу! Пусть показывает путь, чёрт побери, а то ведь тушка у нас одна на двоих, и Шуйские весьма хотят перевести её из живого состояния в неживое. Так что обеим 'душам' мало не покажется, и плоти - тоже. А я, может, только-только новой жизни начал радоваться! Эй ты, как тебя там? Вылазь на свет, да быстренько!