Александр Воронков – Император всея Московии (страница 23)

Стрельцы возмущённо загомонили, не отставали от них и собравшиеся поглазеть на царя горожане и воины, разными путями поотстававшие от своих подразделений. Ну да, с дисциплинкой у нас туго: прорвавшись в Кремль многие, небось, посчитали, что ухватили Жар-Птицу за хвост и расслабились. В застроенной до предела маленькой крепости закоулков столько, что затеряться при желании, а то и без него, вовсе не трудно. Всё-таки хорошо, что у мятежников серьёзной военной силы практически нет, и кроме личных боевых холопов остальное воинство сборное, что называется, с бору по сосенке. Иначе в здешнем лабиринте две-три пехотных роты нам бы такой Будапешт образца сорок пятого могли устроить, что мало бы не показалось. Говорят - везёт новичкам, а я как раз такой. Как-никак первый день царскую должность занимаю.

Продолжил играть на эмоции публики, благо, бояр поблизости незаметно, всё больше 'чёрная кость':

- Слыхали вы и то, как этот убийца меня, царя Димитрия, хаял всячески, за боярские вольности заступаясь, кричал, дескать, на боярстве всё держится, и за то, что я боярам воли не давал, они меня и порешили убить. Слыхали вы это, я вас спрашиваю?

- Слыхали, государь!

- Так!

- Оный пёс тако и брехал, все то слышали, царь-батюшка! - раздалась разноголосица.

Люди частенько в своём подсознании играют в 'испорченный телефон', додумывая для себя недосказанное. И если дать этим додумываниям своевременный толчок в нужном направлении, большинство искренне поверит, что они сами всё слышали и видели именно так, а не иначе. Немцы во время войны использовали эту психологическую черту в своей пропаганде, когда в кинохронике обснимали пару советских повреждённых танков с разных ракурсов, выводили наших пленных из лагеря, куда их собирали месяцами с разных участков фронта и проводили, опять же, постоянно перетасовывая, чтобы в объектив попадали разные лица, съёмки 'многокилометровых' колонн. Потом все эти кадры нарезались, монтировались с пылящими по русским дорогам немецкими танками и улыбчивыми панцергренадирами и, снабжённые соответствующей озвучкой, пускались в прокат. Помню, как удивлены были пленённые в сорок втором-сорок третьем гансы свежих 'призывов' тому, сколько советских бойцов и техники встречали на пути от места пленения до советских лагерей прифронтового размещения. Пропагандисты Гёббельса тогда уже создали у немцев впечатление, что Красная Армия уничтожена минимум на девяносто процентов, и нужен только толчок, чтобы Советский Союз рухнул. А оказалось, что всё вовсе не так, как им рассказывали, и по обещанным немецким зольдатам улицам Тбилиси, Баку и Москвы они если и пройдут - то лишь в качестве пленных-строителей, восстанавливая разрушенное бомбёжками и возводя новые здания, мосты и дороги.

Ну что же, воспользуемся чужими наработками, тем более, что 'реципиент' очень вовремя приоткрыл очередную порцию воспоминаний.

- А и верно: боярам я воли не давал, и давать не буду! Потому что я - государь всея Руси, всего народа Русского, а не одних лишь князей да бояр! Небось, слыхали, православные, как на десять лет сняты были подати с Путивля и иных земель и городов, что первыми выступили против боярского царя Годунова? Если кто не слыхал - так поспрошайте купцов из тех мест - всякий подтвердит! Так скажите: простым людям с тех земель лучше с того стало, или хуже?

- Лучше, государь-надёжа!

- От леготы кому ж хужее станется?

Я резко вскинул руку, заставляя смолкнуть:

- Ещё пенял мне убийца, что много, дескать, пушек лить велю, да войско утруждаю огненным учением. То тоже слышали. Верно! И войско обучаю, и пушки новые делаются. А зачем? А затем, что опять же, о простом люде забота моя. Король польский Жигимонд требует себе град Можайск и иные земли. А знаете, чего ваш царь поляку ответил? Нет? А вот чего! - Вновь вскинул я руку со старательно свёрнутым кукишем. - Не видать католикам православных земель, как собственной задницы! Не отдадим братьев единоверных еретикам! Или, может, кто иное что скажет, а то и сам в латинскую веру перекреститься готов? Отвечайте!

Ещё более увеличившаяся толпа - а как иначе, ведь живой царь с народом беседу ведёт! Небывалое дело на Москве! - всколыхнувшись, нестройно выдохнула дружное:

- Не отдадим!!!

- Верно, не отдадим! А коли ляшский король захочет силой отнять - вот тут-то те пушки и пригодятся. А кто против пушек, да воинского учения, тот, выходит, и против веры православной стоит, может, по дурости своей, а может, и попросту еретикам запродавшийся!

- У-у-у-у-у!!!... - негодовала всё разрастающаяся толпа.

- Так кто, выходит, Васька-то Шуйский, себя царём боярским называющий? Подлинно ли он православный человек или Иуда запродавшийся?

- Иу-у-уда-а-а!!!

- Православные! Ловите Иуду, да волоките ко мне! Бейте иудиных приспешников, кого сыщите! За Русь! За веру! Ступай!!!

Отшвырнув посеревшего Татищева, я привычно вскочил в седло и, выдернув из тесных ножен саблю, картинно махнул вперёд жестом молодого Наполеона. Разгорячённый народ вновь двинулся вглубь крепости...

...Стычки в Москве продолжались до раннего утра. Последних мятежников внутри Кремля повязали ещё в сумерках, но от разбойничавших на улицах города так быстро избавиться не удалось. Лишь с рассветом последние шайки, громившие дворы, где размещались приезжие иноземцы, были рассеяны и те из бандитов, кому повезло, сумели ускользнуть от пули или поруба, как называют здешнюю разновидность тюрьмы. Повеселились погромщики знатно: десятки европейских купцов и живущих издавна в Немецкой слободе на Яузе ремесленников, без различия национальности, убиты, несколько сотен самосудно избиты, подвергнуты пыткам и ограблены. Долго ещё после этих событий на царское имя шли жалобные челобитные, а подьячие Разбойного Приказа лишь изумлённо кряхтели и ерошили бороды, вписывая в 'опросные столбцы' жестокую статистику: 'А у купчины иноземного Амвроськи Келария те тати поимали тридцать тысяч червонных, самого же смертью убиша... Торгового немецкаго гостя Нафана огнем жгли и всячески примучивали, доколе тот не выдал тем татям сорок тысяч флоринов златых... Купчине Яшке Вину отсекоша главу собственным его мечом, рухлядишко же всё поимаша и людишек, с ним бывших, смертью побиша...'. Дошло даже до применения артиллерии: осадившие хоромы одного из московских дворян, где жили шестеро шляхтичей, прибывших на царскую свадьбу и пожелавших затем поступить на русскую службу, разбойники потребовали выдать их на расправу. Однако хозяин дома оказался не робкого десятка и, как водится на Руси, ответил бандитам матерно, а для доходчивости подстрелил из лука кого-то из нападавших. Дважды те пытались прорваться через двор усадебки и высокое крыльцо сеней внутрь, но в эти времена дворяне что на Руси, что в Польше, ещё не выродились в привилегированных бар, вроде описанных Салтыковым-Щедриным, и были привычны к сабле, луку и пистолям. Так что атакующих встречали весьма меткой стрельбой из нескольких стволов практически в упор, и те вновь и вновь откатывались за тын, оставляя во дворе и на ступеньках раненых и убитых подельников. Судя по всему, командовал этой бандой не банальный уголовник, а кто-то из тех 'начальных людей', кого мятежники рассылали организовывать эти беспорядки, поскольку неплохо вооружённые, вплоть до луков и пищалей, налётчики додумались приволочь из недалёкого Скородома старую пушечку, стоявшую у амбразуры подошвенного боя на случай обороны от внешнего врага. Неизвестно, где бунтовщики добыли порох к орудию и ядра, однако два выстрела по хоромам они сделать сумели, и даже раз попали, попортив столб крыльца и бревенчатую стену. Но тут из-за поворота улицы в тридцати шагах появился спешивший на звуки пальбы десяток наших стрельцов с дымящимися фитилями пищалей... Словом, пришлось разбойничкам разбегаться, бросая оружие и раненых подельников. Как потом посчитали, нападавшие потеряли два десятка убитыми и ранеными, а из защитников дома только двоих шляхтичей зацепило случайно залетевшими внутрь пулями. [к ERудитам: реальные исторические факты. Вот только в нашей истории ударивших во фланг банде стрельцов не оказалось.].

'Оттянулись' мятежники и в Кремле. По царским палатам будто прошёл ураган: перевёрнутые столы и лавки, разбитые поставцы с посудой и различными диковинками, причём большая часть того, что можно сунуть за пазуху или в мешок, растащена людьми Шуйских. На полу - рваные, залитые брагой, вином и блевотиной, парадные одеяния. То тут то там попадались голые и многократно изнасилованные девушки - дворянки из свиты царицы Марии Юрьевны и просто дворцовые челядинки. Саму дочь сандомирского воеводы Василий Шуйский своим людям трогать запретил, возможно, планируя использовать её как заложницу при переговорах. С царицы только посрывали все украшения и упрятали под замок, приставив караул из наименее пьяных боевых холопов. Вот только переговариваться с ним никто не стал: я хорошо помнил крыловскую басню о попавшем на псарню волке. Под прицелом двух десятков стрелецких пищалей люди Шуйского сами побросали оружие, сообразив, что 'фокус' с переворотом не удался, а дырки от пуль в башке не запломбируешь.

Узнав, что Фроловская башня взята и с минуты на минуту мои люди могут оказаться у дворца, свежекоронованный Шуйский-старший отчего-то решил, что сумеет укрыться от наказания под церковными сводами и бросился в Успенский собор. Там, его и отыскали, стоящего на коленях перед алтарём и истово читающего молитвы. Мешать грешнику каяться никто, разумеется, не стал. Вот только голова Кирилл Огарёв, прознав об этом, перекрыл все выходы из собора, включая и тот, который вёл из крипты, стрелецкими караулами, чтобы никто не мешал молитвам. А вокруг Шуйского встали четверо молодцов поздоровее, хоть и безоружных, - чай, не басурмане какие, чтобы в храм с саблями да бердышами врываться - но из тех, про кого говорят: 'кулаки пудовые'. Время шло, стрельцы сменялись, чтобы потрапезничать и передохнуть от молитвенного бдения, а мятежный боярин всё не останавливался. Лишь к исходу второго дня молитв Шуйский-старший повалился на пол, лишившись чувств от голода, жажды и страха, после чего был бережно поднят на руки и водворён из храма в отдельный чулан-одиночку без окон...