Александр Вольт – Лесной дозор (страница 32)

Я заморгал, глядя на нее и абсолютно не улавливая местной логики. Во-первых, откуда вообще у таких худосочных эльфиек такие размеры? А во-вторых, почему, черт возьми, абсолютно нейтральная для людей тема возраста будоражит ее куда сильнее, чем действительно бестактные и интимные вопросы? Или это у эльфов реально такая «особая» грань восприятия: мол, про годы жизни говорить табу и оскорбление личности, а вот обсудить, у кого какая часть тела больше, шире или длиннее, то это нормальная светская беседа за чашечкой чая? Ну и странный же народец обитает за нашим забором…

— Ну, скажем так, — тяжело вздохнув, принялся я объяснять ей азы нашего менталитета, — у людей как-то исторически не принято спрашивать у женщин размер груди при первом знакомстве. Это считается крайней грубостью, откровенной пошлостью и в девяноста девяти процентах случаев моментально удостаивается звонкой пощечины, а если повезет меньше, то и удара коленом в пах.

— Да у нас тоже за такое по морде бьют, я просто прикалываюсь! — звонко отозвалась она. — Безумно забавно наблюдать за твоей реакцией, как ты внезапно замешкался, на мгновение задумался, обомлел, глаза по пять копеек сделал, а потом стал спешно искать способ, как мне все это культурно и педагогично объяснить.

Наира тихо хихикнула, расправляя влажные пряди волос.

— Мне девяносто пять лет, — продолжила она уже спокойно, когда отсмеялась. — По нашим меркам я считаюсь еще довольно молодой эльфийкой. Юной, можно сказать. Многие мои сверстники в этом возрасте еще сидят дома под опекой родителей и беззаботно бьют баклуши, ни о чем не думая. А мне вот в Резервации скучно было до одури. Вся эта их философия… вечное созидание… неторопливость… Знаешь, когда у твоего народа время течет медленно, все вокруг почему-то искренне считают, что его с избытком хватит на то, чтобы узнать почти все в этом мире, и можно взяться за любое дело потом когда-нибудь, через сотню лет, когда взбредет в голову. Никто никуда не спешит. Это утомляет.

— Не знаю, — хмуро буркнул я. Мне, как человеку, это было понять сложно. Я прекрасно помнил, как человеческая жизнь проносится со скоростью пули. Вот ты родился, вот пошел в садик, вот школа, институт. Бац — жена и ипотека; бац — дети в школу пошли; бац — старость, пенсия и артрит. И моргнуть не успеваешь, как уже вместо покупки новой машины присматриваешь, в каком агентстве ритуальных услуг заказать подешевле надгробный камень.

— Извини, — вдруг тихо сказала она, уловив перемену в моем настроении. — Я совсем не это имела ввиду. Я не хотела сказать, что это какой-то недостаток.

— Все в порядке, — отмахнулся я, отгоняя накатившую меланхолию. — Просто люди действительно живут очень быстро, потому что времени мало. Поэтому мы такие суетливые и вечно нервные.

— И мне это очень импонирует! — внезапно с жаром выдала она, сделав еще шаг в мою сторону, отчего запах мыла стал ярче. — Мне безумно нравится, какие вы, люди, живые! Какие вы постоянно мечущиеся, яркие, пытающиеся успеть все и везде за свой короткий срок. Движение — это и есть настоящая жизнь, а не вот это вот эльфийское сидение на краю скалы сутками напролет и медитативное наблюдение за тем, как встает солнце, как оно медленно садится, а за ним величественно восходит луна… и так по кругу, десятилетие за десятилетием. Это же тоска зеленая!

Я потер подбородок, покрытый жесткой щетиной. Врать не буду, иногда мы, люди, в своей вечной безумной спешке и кредитной кабале отдали бы очень многое, чтобы просто вот так, без забот сесть на краю скалы, и ни хрена не делать, а просто пялиться на восходящее солнце.

Мы вот, человеческие мужчины, так исторически поступаем, уходя на рыбалку, когда все вокруг окончательно допекает. Берешь удочки, уезжаешь за тридевять земель от жены, начальства и проблем, садишься в лодку и в абсолютной тишине часами тупо смотришь на поплавок. И плевать, клюет там или нет. Главное в этот момент сам процесс созерцания.

— Тебе, в принципе, никто ничего не мешает жить в человеческой суете и нашем ритме, но имея при этом в запасе всю вашу длину жизни, — пожал я плечами. — Идеальный баланс. Только смотри, не сойди с ума от количества потребляемой информации. Живешь-то ты, может, и в десять раз дольше нас, а вот мозг-то у тебя анатомически не резиновый. Все знания мира он впитать все равно не сможет.

— Ой, да за это вообще не переживай, — беззаботно отмахнулась она. — У нас память устроена немного ина…

— Почему ты меня упорно игнорируешь. Вопрос. Егор. Какова средняя длительность жизни твоей расы. Вопрос.

Я тяжело выдохнул воздух сквозь зубы. Нет, ну вы только посмотрите на него!

— По-моему, наш странный гость пытается что-то сказать, — тут же переключилась Наира. Она посмотрела на Бу, который все это время неподвижно стоял, повернутый фасадом к нам, и издавал тихие гудящие звуки.

По крайней мере непонятно «гудел» он исключительно для Наиры, а вот я, благодаря своему новоприобретенному навыку, предельно отчетливо понимал каждое его слово, и рот у него, каменный он или нет, вообще не закрывался ни на минуту.

— Очень может быть, — согласился я, стараясь сделать максимально независимое и слегка растерянное лицо. — Вот только я, к моему огромному сожалению, ни черта не понимаю из этих вибраций. Может, у него там внутреннее радио сломалось.

Наира молча смотрела на Бу еще несколько долгих секунд, изучая угловатое неизвестное науке существо с явным исследовательским интересом.

— Что же ты такое и откуда в нашем лесу вообще взялся? — озвучила она риторический вопрос скорее обращаясь к самой себе, чем ожидая ответа от камня или от меня. — Я ничего подобного даже в самых древних архивах не видела, а в этих лесах я патрулирую уже много лет.

— Я из другого измерения, меня зовут… — тут снова последовала непереводимая гудящая многотональная трель, — … и я попал в вашу реальность совершенно не по своей воле. Утверждение.

— Ты очень красиво и необычно поешь, — ласково улыбнулась Наира, обращаясь к глыбе. — Но увы, дружок, ты для меня полная загадка. Хотя, судя по тому, как ты нам помог отбиться от того монстра, и как ты активно жестикулируешь своими лапами, ты вполне разумен, — она тяжело вздохнула, поправив полотенце. — Хотела бы я знать, как тебя понимать.

— Егор имеет возможность переводить мою речь. Утверждение. Но он сказал, что пока это неуместно делать в твоем присутствии. Вероятно, немного позже будет можно, — обстоятельно ответил Бу.

У меня внутри все похолодело. Если бы эльфийка сейчас поняла хоть одно слово, мне бы пришлось выдумывать самую гениальную ложь в истории двух государств. Но, к счастью, Наира слыша только «Ууу-гуу-уу», снова умиленно улыбнулась.

Она подошла к нему вплотную, присела на корточки, сверкнув обнаженным бедром, и, аккуратно протянув руку, положила ее камню туда, где у нормальных животных находилась голова и макушка. А затем, к моему ужасу, принялась его поглаживать, как дворовую собаку.

— Что… что она делает со мной, вопрос? — в голосе Бу явно проскользнули нотки паники и глубочайшего шока. Камень напрягся, его руконоги чуть разъехались по бетону в попытке сохранить устойчивость от такого вопиющего нарушения личных границ.

Я молчал, лишь с силой прикусив изнутри щеку, чтобы не выдать себя.

— Егор, скажи ей! Я требую, скажи, что я крайне встревожен, испытываю дискомфорт и абсолютно не понимаю природы этих физических касаний!

— Слушай, Наира, мне почему-то кажется, ему не очень-то нравится то, что ты делаешь, — аккуратно, стараясь звучать как можно более непринужденно, вклинился я в процесс эльфийской ласки.

— Да? С чего ты вообще так думаешь? Смотри как он мило и низко урчит! — радостно ответила эльфийка, ничуть не смутившись и продолжая методично гладить Бу по базальтовой макушке.

— Это не то слово, которое ты сейчас сказала в конце своей фразы, а крайняя степень возмущения! — гудел Кремень.

— Есть у меня такое подозрение по тому, как он недовольно вибрирует, — продолжил я. — В конце концов, это ты же у нас тут дитя леса, а не я, и ты должна чувствовать природу. Но помни: не все то милое и доброе, что вибрирует или урчит. Мало ли щас так догладишься, что без руки останешься.

Она наконец убрала руку, выпрямилась, придерживая полотенце на груди, и повернулась ко мне с легким сомнением во взгляде.

— Ну все, застращал уже дальше некуда, — выдала она. — Но, с другой стороны, может ты и прав.

Я лишь философски пожал плечами, изображая житейскую мудрость.

Не «возможно», а я прав на все сто процентов. Просто объяснять ей прямо сейчас, почему это так, и что этот «милый зверушка» матом кроет ее нежности на своем частотном диапазоне, было пока рановато.

— Давай лучше обсудим насущное: что нам делать с той рогатой тварью, от которой мы еле унесли ноги, и как вообще подавать официальные рапорты начальству, — предложил я, переводя тему в безопасное русло. — Чай будешь под все это дело? И, я бы на твоем месте, все же, пошел бы и оделся.

— Я тебя настолько сильно смущаю? — уточнила она, глядя мне прямо в глаза без доли лукавства или женского кокетства.

— И да, и нет. Просто… ну, немного подумай своей головой, как чисто биологически может реагировать человеческий мужчина на полуобнаженное, весьма привлекательное женское тело после трех лет практически полной изоляции на посту. Молодое и здоровое мужское тело, я подчеркиваю этот важный факт. Я не монах, давший обет безбрачия.