Александр Вольт – Архитектор Душ VIII (страница 9)

Муравьев понимающе покивал головой. Тема была исчерпана — обсуждать смерть дальше было бессмысленно и больно. Нужно было перевести разговор в другое русло, более живое, более перспективное.

Он развернулся спиной к морю, опираясь локтями на перила, и посмотрел сквозь стекло дверей в ярко освещенный зал. Там, среди вальсирующих пар и блеска драгоценностей, выделялась высокая фигура Виктора в костюме цвета грозового неба.

— А Виктор, я так понял, не женат? — спросил Муравьев, хитро прищурившись. — Холостякует?

Громов проследил за его взглядом.

— Не женат, это точно. Официально свободен, как ветер в степи.

— Свободен-то свободен, — протянул Владимир Николаевич, выпуская колечко дыма. — Но, смотрю, барышни вокруг него так и вьются. Особенно эти две, что с вами пришли. Бенуа и Морозова. Они с ним и на прошлом приеме у меня были, не отходили ни на шаг. И сегодня — глаз с него не сводят. Выглядят так, будто готовы за него горло перегрызть любому.

Андрей Иванович усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула отцовская гордость, смешанная с легким хвастовством.

— А, эти… Ну, это да. Популярностью он пользуется, чего греха таить. Он у меня тот еще ловелас вырос по итогу. Я, признаться, сам удивился. Думал, он в своей ссылке одичал, забыл, как с дамами обращаться. А он, вишь, и там не терялся.

Громов понизил голос до доверительного шепота, словно сообщал государственную тайну:

— То наши женщины, местные красавицы, голову теряют, то, представь себе, в Москве он отличился. Пока я в больнице лежал, он там времени даром не терял. С одной эльфийкой шуры-муры крутил. Да не с простой, а из государственных структур. Красивая, чертовка, экзотичная. Сам видел, как они друг на друга смотрели.

— С эльфийкой? — искренне удивился Муравьев, и его брови поползли вверх. Сигара замерла на полпути ко рту. — В Москве? С нашей, имперской? Как интересно… Это сейчас модно, конечно, толерантность и все такое, но всё же… смело. Весьма смело для аристократа старой школы.

— Ага, — самодовольно ответил Громов, выпустив густые клубы дыма в потолок террасы. — Мой сын предрассудками не страдает. Берет от жизни всё, что нравится. Кровь с молоком, энергия бьет ключом. Весь в меня в молодости, если честно.

Муравьев задумчиво покачал головой, переваривая информацию. Эльфийка — это, конечно, экзотика и блажь, временное увлечение. А вот статус наследника огромного состояния и древнего титула — это вещь постоянная и весьма привлекательная. Особенно теперь, когда Виктор показал себя не пьяницей, а дельным человеком.

Владимир Николаевич бросил быстрый взгляд вглубь зала. Там, у колонны, стояла его дочь, Ангелина. Она не танцевала, хотя кавалеров вокруг хватало. Ее взгляд был прикован к одной точке — к Виктору Громову, который что-то объяснял той рыжей девице, Бенуа. В глазах Ангелины читался такой интерес, который трудно спутать с простой вежливостью.

Муравьев решился. Он повернулся к Громову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Слушай, Андрей… Раз уж мы заговорили о делах сердечных и о будущем наших родов.

Он сделал паузу, стряхивая пепел.

— У меня ведь тоже есть проблема. Приятная, но проблема. Ангелина моя. Красавица, умница, образование, манеры — сам знаешь. Партий вокруг много, сватаются регулярно. Но она все нос воротит. «Не то», говорит, «скучные они», говорит.

Муравьев вздохнул, изображая отеческую озабоченность.

— А тут я заметил… она ведь по Виктору твоему сохнет. И не первый год, между прочим. Глаз не сводит. Все уши мне прожужжала: «А придет ли Виктор Андреевич?», «А как он?».

Хозяин дома наклонился чуть ближе к собеседнику, его голос стал мягким, предлагающим сделку, от которой трудно отказаться.

— Что думаешь, Андрей Иванович? Мы с тобой друзья старые, проверенные. Может, стоит помочь судьбе?

Глава 5

Еще совсем недавно Андрей Иванович с легкостью бы ухватился за это предложение. В мире, где он вырос и правил, браки были не про любовь, а про альянсы, слияния капиталов и чистоту крови. Он привык распоряжаться судьбами своих детей и своего рода. Пускай не всегда удачно, но пока жив старший Громов, обычно он решал, что и как кому делать.

Володю он знал полжизни. Они никогда не враждовали, их интересы не пересекались чересчур серьезно, а встречи за бокалом коньяка всегда оставляли приятное послевкусие интеллектуальной беседы равных. Пожалуй, Владимир Николаевич Муравьев был одним из немногих, кого Громов мог назвать человеком, заслуживающим доверия в этом террариуме, именуемом высшим светом.

Но стоило ему открыть рот для согласия, как перед мысленным взором возникло лицо Виктора. Серьезное, жесткое, лишенное той юношеской мягкости, что была раньше. Он вспомнил их разговор в Москве, в больничной палате. Вспомнил тот холодный блеск в глазах сына, когда тот четко и недвусмысленно очертил границы допустимого вмешательства в свою жизнь. «Моя личная жизнь — это моя территория, отец. И вход туда только по приглашениям».

Андрей Иванович вздохнул, выпуская дым в ночное небо.

Да-а-а-а… Вот были ж люди в наше время, не то, что нынешнее племя… Тут, видите ли, уважением к слову отца уже и не пахнет. Мир заполонила эта новомодная толерантность, психология, эти самые «личные границы». Попробуй теперь скажи: «Ты сделаешь так, потому что я твой отец, и я так сказал». Раньше это было аксиомой, законом, не требующим доказательств. А теперь?

С Настасьей этот номер еще прошел, она была мягче, податливее. А вот с Виктором… Андрей Иванович чувствовал внутри странную смесь эмоций. С одной стороны он испытывал почти болезненное уважение к новой позиции сына. Виктор казался ему теперь настоящей скалой, о которую можно разбить лоб, но которую нельзя сдвинуть. Да, он стал ворчливым, циничным, неудобным, но он стал Личностью. С другой стороны… был бы жив прадед Андрея Ивановича, суровый генерал, прошедший войны, он бы, наверное, тут же преставился на тот свет от одних только заявлений правнука о свободе выбора. А сейчас, поди, в фамильном склепе вертится вокруг собственной оси, как турбина на электростанции.

Громов-старший вздохнул еще раз, тяжелее.

— Я бы и рад, Володь, — произнес он честно, глядя на друга. — Да только не буду я Витьку насильно сватать. Не те времена и не тот он человек.

Муравьев удивленно поднял бровь, но быстро сориентировался.

— Дык никто и не собирается насильно, Андрей! Мы же не в Средневековье, чтобы под венец под конвоем вести. Они давно знакомы, можно сказать с первых дней, как он сюда попал. Нам стоит только создать благоприятные условия. Посадить рядом за ужином, отправить прогуляться по парку, намекнуть невзначай… Слово за слово… сам знаешь, как оно бывает. Искра, интерес, а там и природа свое возьмет.

Громов покачал головой, стряхивая пепел с сигары.

— Он взрослый человек, Володь, и очень самостоятельный. Пусть сам решает, с кем ему жить и на ком жениться. Со своей стороны, я тебе могу сказать, положа руку на сердце: я был бы только за. Ангелина — прекрасная партия, лучшей и желать нельзя. Но пойми меня правильно. Мы не так давно с ним возобновили общение, едва наладили хоть какие-то мосты после двенадцати лет молчания. Я сейчас хожу по тонкому льду. Я не хочу его терять снова, насаждая собственные идеи и планы. Он и без того строптивый сейчас, на каждое мое предложение находит сто логичных аргументов, почему надо сделать иначе. А если я начну лезть в его постель и сердце… боюсь, он просто развернется и уйдет окончательно и бесповоротно. И на этот раз инициатором будет он. И на кого тогда род останется?

Владимир Николаевич понимающе покивал головой. Он был умным человеком и хорошим стратегом, поэтому умел отступать, когда видел стену.

— Я понимаю, Андрей. Все понимаю, — он облокотился на балюстраду, затянувшись сигарой и глядя на темные силуэты кипарисов в саду. — Сложные нынче пошли времена, да? — усмехнулся он грустно. — Молодежь совсем распоясалась. Того и гляди, скоро аристократия вообще исчезнет в привычном смысле этого слова. Будут жениться по любви на простолюдинках, жить в квартирах-студиях и работать менеджерами.

Андрей Иванович горько усмехнулся, глядя на тлеющий уголек сигары.

— Знаешь, Володь, я последнее время все чаще думаю, что наше время уже прошло. Мы — последние из могикан. Посмотри вокруг. Посмотри, что осталось от того лоска и блеска, который был у наших прадедов. Кодексы чести, когда слово дворянина стоило дороже золота… Пышные балы, где решались судьбы стран… Рыцарские турниры, пусть и в виде дуэлей… Где это все?

Он обвел рукой пространство, словно пытаясь поймать в кулак уходящую эпоху.

— Вот я и думаю, глядя на наших детей, на этот новый мир с его гаджетами, скоростями и цинизмом… а осталась ли вообще аристократия в том привычном смысле, который мы с тобой знаем?

Оставшаяся часть вечера потекла по руслу размеренной светской реки, где вместо воды плескалось дорогое шампанское, а берега были усеяны бархатом.

Мы с Корнеем, оставив дам наслаждаться десертами и легкими беседами в кругу благовоспитанных матрон, оккупировали ломберный столик в курительной комнате. Здесь воздух был сизым от табачного дыма, пахло выдержанным коньяком и старой кожей, а ставки делались не ради денег, а ради самого процесса и репутации.