Александр Вольт – Архитектор Душ VIII (страница 22)
— Пришли ответы Громова, Ваше Императорское Величество, — наконец, выдавил из себя глава СБРИ.
— И? — Император барабанил пальцами по столу.
— Вам лучше на них не смотреть, — мрачно буркнул Белозеров, пытаясь прикрыть листок папкой. — Это возмутительно. Полное неуважение к регламенту.
— Алексей Петрович драматизирует, — тут же вклинился Шувалов, понимая, что молчать дальше нельзя. — Формально ответы даны. То есть, галочки стоят там, где им следует стоять, но…
— Но контекст ответов — издевательство! — перебил его Белозеров. — Он выбирает «рукти»! Он утверждает, что человек рождается в ноль лет! Это нельзя принимать как официальный документ! Это нужно аннулировать и…
— Дайте, — сухо сказал Император, протягивая руку.
В комнате возникла звенящая тишина. Белозеров замер с открытым ртом.
— Ваше Императорское… — попытался возразить генерал.
— Дайте сюда, — повторил Федор II, и в его голосе лязгнул металл, не терпящий возражений.
Белозеров, поджав губы, протянул листы с ответами.
Император взял бумаги, и его цепкий взгляд тут же вперился в страницу, быстро бегая по строчкам. Он изучил титульный лист, проверил подпись, дату. Затем перевернул страницу…
…и начал читать.
Его брови слегка сдвинулись, когда он дошел до вопроса про ноздри. Затем они поползли вверх на вопросе про возраст.
В комнате было слышно только тиканье настенных часов и шелест переворачиваемой бумаги. Трое сановников стояли ни живы ни мертвы, ожидая взрыва императорского гнева. Белозеров уже мысленно готовил приказ об аресте Громова за оскорбление величества через бюрократическую процедуру.
И затем взгляд Императора добрался до самого низа, до приписки от руки.
«Что вы употребляли перед тем, как составлять этот опросник?»
Наверное, всем показалось. Да, сто процентов, иначе и быть не могло. Атмосфера была слишком серьезной, а момент слишком ответственным.
Но…
Уголок губ Императора Российской Империи Федора Годунова II на короткий, почти неуловимый миг изогнулся в улыбке. Это была не усмешка монарха, а скорее понимающая улыбка человека, который тоже, будь его воля, написал бы нечто подобное на половине докладов своих министров.
Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. Лицо Императора снова стало непроницаемым.
Он отложил листы в сторону, аккуратно выровняв их по краю стола.
— Я надеюсь, господа, он прошел дальше? — спокойно спросил он, поднимая взгляд на подчиненных.
Трое переглянулись. Белозеров поперхнулся воздухом. Шувалов поправил очки. Игнат едва заметно кивнул.
— Конечно, — закивали они вразнобой.
— А как же, Ваше Императорское Величество, — поддакнул Шувалов. — Сто баллов из ста. Формально придраться не к чему.
— Отлично, — кивнул Федор II. — Продолжайте наблюдение.
Император встал. Троица резко поднялась с места, щелкнув каблуками.
Федор II уже направился к выходу, его мысли явно возвращались к эльфийской угрозе на границе и к нарастающему конфликту, где хрупкое перемирие обещало лопнуть, как надувшийся волдырь, но у самой двери он вдруг замер, повернувшись вполоборота.
— Да, кстати, — бросил он, словно вспомнив о мелочи. — Что там с упырем?
— Изучаем, Ваше Императорское Величество, — отрапортовал Игнатий.
Император коротко кивнул и, когда трое сановников собрались выдохнуть, снова повернулся.
— Слушайте, — обратился к ним император.
— Да-да, ваше императорское величество…
— А ведь правда, что надо было употребить, чтобы такое составить? — спросил он. Его глаза сощурились, брови собрались над переносицей.
Кто-то из сановников сглотнул слишком громко, чем следовало.
Секунды тянулись как расплавленный гудрон. Никто из мужчин не мог осмелиться ответить на вопрос.
— Шучу, — сказал император, вернув чертам лица привычное выражение, и, не проронив больше ни слова, умчался по коридору, оставив своих министров в глубоком недоумении и с подписанным тестом про «рукти» на столе.
— Ненавижу, когда он так делает, — вдруг подал голос Белозерский.
— И не говорите, Алексей Петрович. И не говорите…
Глава 10
Трасса «Таврида», гордость имперского дорожного строительства, стелилась под колеса «Имперора» гладкой серой лентой. Утро выдалось ясным, и солнце, поднимающееся над степными просторами, заливало салон мягким золотистым светом.
Дорога от Феодосии до Симферополя заняла чуть меньше двух часов. Пейзаж за окном менялся плавно: выжженные солнцем степи с редкими курганами сменились предгорьями, покрытыми зеленью, а затем вдалеке показались очертания Чатыр-Дага, укутанного в утреннюю дымку.
Это была поездка, позволяющая привести мысли в порядок. Я выключил музыку, предпочитая слушать лишь ровный гул мотора и шум ветра. В голове крутились формулы, классификации и статьи из коронерского устава, которые я освежил в памяти за последние дни. Если Министерство решит снова поиграть в идиотские вопросы, я буду готов. Если же они решат устроить настоящую проверку — я буду готов вдвойне.
Симферополь встретил меня стандартной суетой крупного города. Жизнь здесь била ключом даже в пятницу. Потоки машин, спешащие пешеходы, гул большого города — все это создавало рабочий ритм.
Здание Центральной Коронерской Службы располагалось в старом центре, на одной из тенистых улиц, засаженных вековыми платанами. Я смог его найти благодаря GPS-навигатору, который услужливо меня довел.
Это был монументальный особняк постройки конца девятнадцатого века, с колоннами, лепниной и неизменным государственным флагом над входом, выглядящий строго и внушительно, как и подобает месту, где мертвые обретают свой последний голос.
Найти парковку оказалось задачей не из легких. Вдоль обочин уже выстроилась вереница разномастных автомобилей: от служебных с синими полосами до вполне приличных иномарок и даже стареньких машин, напоминавших «жигули» из моего мира. Видимо, география участников олимпиады действительно охватывала весь полуостров, от глухих деревень до крупных городов.
Мне повезло найти место чуть в стороне, в тени раскидистого каштана. Я аккуратно втиснул массивный «Имперор» между двумя бюджетными седанами, заглушил мотор и несколько секунд просто сидел, глядя на фасад здания.
— Ну, поехали, — пробормотал я, выходя из машины.
Утро было прохладным, и я это ощущал даже сквозь накинутый на плечи плащ. Я щелкнул брелоком сигнализации, проверил, закрылись ли замки, и направился к кованым воротам, за которыми уже собиралась толпа.
На площадке перед входом царило оживление, напоминающее муравейник, в который ткнули палкой.
Здесь собралось, наверное, человек пятьдесят, а то и больше. Публика была пестрой. Я видел мужчин в строгих костюмах, явно городских чиновников от медицины. Видел людей в потертых пиджаках и свитерах — работники из глубинки, у которых прозекторские вряд ли сильно отличались от заброшенных бомбоубежищ.
Были и женщины. К моему удивлению, их оказалось немало. Строгие дамы с пучками на головах, молодые девушки с папками в руках, женщины средних лет с усталыми глазами.
Воздух над площадкой был сизым от табачного дыма. Урны у входа уже были переполнены окурками. Люди сбивались в кучки по интересам или по географическому признаку. Кто-то громко смеялся, травя байки, кто-то нервно курил, глядя на часы, кто-то перелистывал конспекты, пытаясь в последнюю минуту запомнить что-то важное.
Я остановился чуть в стороне, прислонившись к стволу платана, наблюдая за происходящим.
Невольно накатила волна ностальгии.
Черт возьми, как же это было похоже на мои студенческие годы! Институт. Сессия. Утро перед экзаменом по «фарме» или «патану». Мы точно так же стояли у крыльца корпуса, курили одну за одной, тряслись от страха и нервно шутили, пытаясь скрыть мандраж.
«Сдал?» — «Нет, завалил». — «А что спрашивал?» — «Да зверь, валит на мелочах!»
Это ощущение единения перед лицом общей угрозы (в виде экзаменатора) было универсальным для всех миров и времен. Разница была лишь в том, что тогда мы были зелеными студентами, а сейчас здесь стояли взрослые люди, профессионалы, многие из которых видели смерть во всех ее проявлениях чаще, чем собственных детей.
Я скользил взглядом по лицам, но не находил знакомых. Феодосия была моим миром, а за ее пределами я, по сути, никого не знал в профессиональной среде.
На часах было одиннадцать сорок пять. Внезапно мое одиночество было нарушено.
— А вы, наверное, коронер Громов? — раздался женский голос слева от меня.
Я оторвал взгляд от экрана телефона, где проверял почту, и повернул голову.
Передо мной стояла троица, которая выглядела так, словно сошла с картины «Заседание уездного дворянства».
Говорившая была молодой женщиной лет тридцати-тридцати пяти. Русые волосы, уложенные в идеальную, волосок к волоску, прическу. Черты лица правильные, даже красивые, но в них сквозило что-то стервозное. Тонкие губы были поджаты в легкой, оценивающей усмешке, а глаза цвета стали смотрели цепко и холодно. Она была одета в дорогое пальто и кожаные перчатки.