Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 2)

К вечеру по двору пошел слух, что на крыльце дома стоит кибитка с гербом казначейства, и Исса Даль собирается войти. Тая услышала первой и прибежала ко мне в кухню с лицом человека, которому наступили на любимую кошку.

— Она здесь, — сказала Тая. — Невеста его.

Я вытерла руки, посмотрела в окно, где на мокром снегу уже стояли следы чужих каблуков, и пошла встречать гостью у порога. Встречать чужих жен у чужого порога — это была моя новая работа. Я еще не подписала договор, но уже знала, что подпишу.

Исса Даль вошла в дом так, как входят люди, привыкшие, что для них открывают. Плечом вперед, не оглядываясь, и каблуки по мокрому камню — отрывисто, как удары маленького молоточка. За ней шла служанка с коробом, в котором что-то звякало. От обеих пахло чужими духами, сладкими и казенными, какими пахнут подарки не от чистого сердца.

Я стояла у порога с полотенцем в руках, потому что мыла котлы и не успела переодеться. Полотенце было серое, кухонное, и от него пахло луком и петрушкой. Исса скользнула по мне взглядом, не задержавшись, как по мебели. Под ребрами стало тесно.

— Где он? — спросила она у стража у двери.

— В кабинете, госпожа.

Она прошла мимо меня. На ее шее я успела увидеть нитку жемчуга — старого, фамильного, из дома казначея. Жемчуг подарил не Радан. Исса приехала не гостьей — она приехала проверкой. А я в кухонном полотенце стояла между ней и его кабинетом как часть хозяйства, не его жизни.

Тая высунулась из кухни, посмотрела вслед Иссе и тихо сказала:

— Хочет посмотреть, кто в доме теперь хозяйка.

Я не ответила. Я пошла обратно к котлам: остывший жир не ждет ревности. Руки мои были заняты, голова считала. Исса приехала в день, когда я сдала маску и кинжал. Это не случайно. Значит, кто-то в доме успел послать записку в казначейство, и эту записку написал не Радан. Утром у него не было времени. Кто-то из его офицеров хотел, чтобы договор сорвался еще до подписи.

Следующий час я мыла котлы и слушала дом. Дом разговаривал сам с собой: скрип половиц над кухней — Исса поднялась в покои Радана. Шорох в коридоре — Варг Седой, мокрый, злой, прошел к оружейной. Звон ключей у погреба — Брин, как всегда, в своем деле. Потом стало тихо, и тишина была хуже звука.

В четыре пополудни в кухню спустился Радан. При ремне, в мундире, волосы сухие, приglаженные, как у человека, который собирался куда-то идти или кого-то принимать. Он посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде то, что он обычно не показывал: усталость без права жаловаться, ту самую, что я видела утром у Брина.

— Заложица чести, — сказал он ровно. — Через час в кабинете. При двух свидетелях. Писарь из башни принесет бумагу.

Я кивнула. Он не ушел. Стоял у дверного косяка, и я чувствовала его запах — кожа, холодный металл и что-то горькое, как полынь.

— Исса здесь, — сказала я, не поднимая головы от котла. — Она не помешает подписанию?

— Она не помешает, — ответил он. — Это не ее дом.

— Она так не думает.

Он помолчал. Где-то наверху стукнула дверь.

— Ты тоже не думай, — сказал он тихо. — Я подпишу договор, потому что должен. Не потому что хочу тебя видеть в этом доме.

Я подняла голову. Он стоял ровно, не приближаясь, и руки его висели вдоль тела, как руки человека, который привык отдавать приказы, а не просить.

— Я пришла не потому, что хочу тебя видеть, — ответила я. — Я пришла, потому что хочу знать, чьи имена ты подписывал.

Он отвел взгляд. Я впервые увидела, как он моргнул — не мигая, а именно моргнул, как человек, которому попало в глаз.

— Через час, — повторил он и ушел.

Я вытерла руки, сняла фартук и пошла к себе. В жестянке под матрасом лежала моя тетрадь, та самая, которую Ларва Тень хотел забрать в совет. Я развернула пропитанную кровью кожу, перечитала последние десять имен. Каждое было подписано одной и той же рукой. Рукой с мозолью от пера.

Через час я вошла в кабинет. Пахло сургучом и чужими духами. Исса сидела у стены, в кресле, которое ей не предлагали, и улыбалась так, как улыбаются женщины, которые точно знают, зачем они здесь. Писарь из башни печатей разложил на столе два листа, чернильницу и перо. Варг Седой стоял у двери как свидетель от стражи. Брин Ушастый — как свидетель от казематов. Радан Кейл стоял напротив меня, и его ремень блестел в свете свечей, как полоса чужой власти.

Я взяла перо, обмакнула в чернила и подписала первой. Если я замешкаюсь, Исса заговорит, а она умела говорить так, что после нее оставалось только кивать. Чернила легли на бумагу с тихим хрустом, и писарь, мальчик с бледным от казенной работы лицом, тут же подвинул ко мне вторую копию.

— Печать, — сказал он, не глядя на меня.

Я достала из-за ворота свою личную печать, ту, которую носила на шнурке под рубашкой и никогда не снимала. Гильдейскую печать я сдала утром вместе с маской и кинжалом, эта была моя, домашняя, с вензелем матери. Я прижала ее к сургучу, и он хрустнул, выпустив тонкую струйку дыма.

— Теперь вы, — кивнул мальчик Радану.

Радан шагнул к столу. Он не торопился. Я видела, как он положил ладонь на край стола, прежде чем взять перо, как будто проверял, не шатается ли стул под его решением. Его рука с мозолью от пера легла на бумагу, и подпись вышла ровная, без росчерка. Я впервые смотрела, как он подписывает что-то при мне, и впервые понимала, чего стоит человеку, привыкшему отдавать приказы, поставить рядом со своим именем слово «должен».

Печать Кейла легла рядом с моей. Писарь сразу укрыл оба листа промокашкой. Варг Седой шагнул вперед, расписался внизу листа как свидетель от стражи. Брин Ушастый подошел вторым; я услышала, как он тихо выдохнул, прежде чем взять перо. Этот выдох был почти стоном. Руки у него дрожали, но подпись вышла четкая.

— Одна копия в башню, — сказал писарь, — вторая в архив командора, третья заложнице.

Третья копия легла передо мной. Я не сразу взяла ее. Она пахла свежим сургучом и тем запахом, который остается на бумаге после подписи человека, знающего себе цену. Мой собственный запах на ней тоже был, слабый, как чужой.

Исса у стены не пошевелилась. Она сидела ровно, сложив руки на коленях, и я видела, как бьется жилка у нее на виске. Она приехала сорвать подписание, а подписание уже лежало на столе, и теперь ей оставалось только смотреть.

— Госпожа, — сказал Радан, не оборачиваясь к ней, — карета ждет.

Это было сказано тихо, без нажима, почти вежливо. Именно от этой вежливости у меня сжалось горло. Исса поднялась; в этом движении было столько обиды, что я почти ее пожалела. Почти. Она прошла мимо меня, и я снова почувствовала чужие духи.

— Мы увидимся, — сказала она мне вполголоса.

Я кивнула, потому что не ответить было бы хуже.

Когда каблуки стихли на крыльце, в кабинете стало тихо. Я стояла одна с тремя мужчинами, и договор теперь был жив. Писарь собрал листы в папку, Варг вышел в коридор. Радан смотрел на промокашку, где расплывалась его собственная подпись.

— Теперь вы гостья в моем доме, — сказал он наконец. — Утром я пришлю ключницу показать вам комнату.

— Мне нужна кухня, — ответила я. — Стол, чернила и доступ к реестру приказов.

Брин вел меня по коридору не быстро и не медленно, а так, как ходят люди, которые давно здесь живут и знают, где скрипит пол. Я шла за ним, и под подошвами у меня хрустела каменная соль, которую дворовые слуги сыпали против гололеда. Свет от факелов ложился на стены рваными полосами. Я впервые видела этот дом не как тюрьму для приговоренных, а как чужую спальню, где мне предстояло жить.

— Сюда, — сказал Брин, остановившись у низкой двери с медной скобой. — Архивная. Ключ у меня, второй у командора, третий запасной у ключницы Марты. Вам, госпожа заложница, выдается только вход при мне и при страже.

Я кивнула. Он отпер дверь, и пахнуло старой бумагой, пылью и сухим деревом. Внутри было тесно: три стеллажа до потолка, узкий стол у окна, на котором лежала забытая кем-то желтая перчатка. Брин зажег свечу и поставил ее в медный подсвечник. Стол был уже приготовлен: чернильница, перо, стопка чистой бумаги, промокашка.

— Марта сказала, чтобы вам было удобно, — добавил он тихо. — Она не скажет этого вслух, но так.

Я села за стол, и дерево под моими локтями оказалось теплым, как будто кто-то недавно сидел здесь. Я не стала спрашивать кто. В этой комнате сидели те, кто подписывал чужие смерти, и эта теплота была их.

— Мне нужен реестр приказов командора за последние пять лет, — сказала я, раскладывая бумагу. — По алфавиту, с датами и печатями.

Брин кашлянул. Я подняла голову. Он стоял у стеллажа, и руки у него висели вдоль тела, как у человека, которому сейчас будет больно.

— Реестр один, госпожа. И он сейчас у командора в кабинете. Он сам его несет сюда.

Я ждала. Брин ждал тоже, глядя в пол, и я видела, как он переступает с ноги на ногу, потому что ему было неловко стоять в чужом архиве, пока я сидела за его столом.

Дверь открылась без стука. Радан вошел с двумя большими книгами под мышкой, и с ним вошла Марта, маленькая, сухая, с ключами на поясе. Она посмотрела на меня так, будто я заняла ее место у печи, и ничего не сказала. Радан положил книги на стол, и они легли тяжело, с глухим стуком, от которого вздрогнула чернильница.

— Здесь реестр за пять лет, — сказал он. — И отдельно книга тайных приказов, она под номером, без имени. Книга под номером остается в архиве, вы читаете ее здесь, не выносите и не копируете.