Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 1)

Александр Витальиев

Палачиха для дракона. Договор чести

Глава 1. Письмо на столе

Свечной огарок оплыл до самого блюдца. Я подвинула его пальцами, чтобы воск не залил край гербовой бумаги. В съемной комнате над дворовой кухней пахло холодным жиром, дымом и чужим хлебом, но стол я держала чистым — это была моя единственная роскошь после казни. На столе лежало письмо из башни печатей с сургучом, который я уже надломила. Оно пахло казенной пылью и дорогими чернилами. Я пришла не отдыхать. Я пришла сверить имя.

Имя в реестре я знала наизусть: Лар Веш, мой младший брат, осужденный за переписку с северными сепаратистами. Я вела строку по алфавиту, по дате, по слотам, как требует гильдия, чтобы не сортировать по жалости. Лар стоял на букве «В», под номером семь, через одну строку после незнакомого офицера и за день до казни советника. Я хотела проверить одно — кто подписал приговор. Писарь башни иногда путал подписи, особенно если ему платили ночью. Я хотела знать, чья рука вывела «утверждаю» напротив моего брата. Подпись стояла: Радан Кейл. Его рука.

Медная монета за эту ночь лежала отдельно, в жестяной коробке, где я хранила жалованье. Я отсчитала три положенных за Лара, и одна монета упала на пол. Я подняла, положила в общую кучу, записала в тайный лист углем: «Л. Веш, к. Р. Кейл». Реестр пах моими руками, и это было правильно. Я закрыла кожаную тетрадь, прижала ладонью и долго не отпускала.

Дверь снизу скрипнула. Я услышала шаги Таи — она возвращалась с ночной смены, и каблуки у нее стучали по грязным ступеням, как чужие кости. Она вошла без стука, бросила мокрый плащ на сундук и остановилась у стола. В свечном отблеске я увидела, как у нее дрогнули губы. Она не знала, что я палачиха. Она думала, что я пишу отчеты в гильдии. Я носила эту ложь под кожей второй год.

— Ты чего не спишь? — спросила Тая, не глядя на письмо. — Завтра к первому колоколу в кухню, мать Олег Корма опять будет орать на посудомоек.

— Считаю, — ответила я. — Мелочь. Садись.

Тая села на край лавки. Я накрыла письмо чистой тряпкой, чтобы она случайно не увидела сургуч с гербом тайной канцелярии. Мне не хотелось врать ей в эту ночь. Я уже знала, что ночь будет длинной. Тая придвинулась ближе и шепотом сказала:

— В кухне опять говорят, что наш командор изменник. Варг Седой наорал на писаря за то, что тот записал в рапорт его фамилию рядом с чужой. Говорят, у него нашли письмо от северных. Я слышала от Брина, когда меняла ему воду.

— Варг не умеет молчать, — ответила я. Варг Седой не умел молчать, зато умел прятать рапорты под собственную подпись. Я подумала, не тот ли это случай.

Я налила Тае полкружки холодного травяного отвара и подвинула хлеб. Мы ели молча. За стеной кто-то возился с ведром, и звук стоял такой, будто в доме перетаскивали кости. Тая доела, посмотрела на меня странно — как смотрят на тех, кого любят и немного боятся — и ушла к себе. Я осталась одна.

Я развернула письмо из башни печатей. Оно было коротким, на одну строку. Совет вызывал меня свидетельницей по делу командора Радана Кейла, подозреваемого в тайном договоре с врагом. Под вызовом стояла подпись Ларвы Тень — старшего следователя тайной канцелярии. Я знала его почерк: округлый, как у писца, который привык ставить точку в чужой жизни. Ниже приписка: «Явиться с реестром казней за последние три года». Меня вызывали как свидетельницу. Совету нужен был мой реестр, а не мои показания. Им нужны были имена, а за имена на черном рынке платили.

Я задула свечу и долго сидела в темноте. На столе белел чистый край гербовой бумаги. Утром мне нужно было встать до колокола, идти в кухню Олега Кормы, кормить гарнизон и не подать виду, что я знаю, чья подпись стоит напротив имени моего брата. Договор долга и чести я подпишу сегодня. Этой ночью я закрыла реестр и впервые услышала, что приказ подписан лично драконьим командором.

До первого колокола оставалось меньше часа. Я спустилась в нижний коридор с чужим ведром в руке. Пересчитала медяки на ходу: три за Лара, один за советника, два за офицера, чьего имени я даже не запомнила. Жалованье за смерть пахло медью и остывшим жиром. Это был запах моей профессии.

В кухне было тесно и жарко. Олег Корма орал на посудомоек так, будто они были виноваты в том, что у гарнизона кончилась соль. Тая стояла у чанов и драила котлы с такой яростью, словно хотела оттереть собственное лицо. Я поставила ведро, повесила чистую тряпку на гвоздь у двери — мою, отдельную, для реестра — и встала к разделочному столу.

— Руки, — бросил Олег, не оборачиваясь.

Я вымыла руки в тазу с горячей водой, вытерла чистым полотенцем. На мне поверх платья была серая рабочая рубаха без швов, которые цеплялись бы за нож. Маску я оставила дома в жестянке, завернутую в пропитанную кровью кожу. Маска не для кухни.

Повар подал мне нож и связку репы. Я взялась за работу, чтобы руки не дрожали. В голове стояло письмо, как заноза. Ларва Тень вызывал меня в совет не за правдой — он хотел реестра. Я знала цену этим строкам: за имя из реестра на черном рынке платили больше, чем за саму казнь. Если принесу тетрадь в совет, меня купят или сломают. Если не принесу — обвинят в укрывательстве.

К десятому удару колокола кухня стала похожа на военный плац. Офицеры заходили гуськом, стуча подносами. Я кормила их молча, не поднимая глаз. Тая сновала мимо меня с половником, и каждый раз, когда она наклонялась, я видела на ее запястье синяк от вчерашнего ведра.

В дверях кухни появился Варг Седой. Мокрый от снега, злой, как человек, которому не заплатили вовремя. Он оглядел меня так, словно видел впервые, и подошел к раздаче.

— Палачихе кланяются или не кланяются? — спросил он у Олега.

Я не подняла голову. Нож стучал по доске ровно, и я намеренно не сбилась с ритма. Варг взял поднос, постоял лишнюю минуту и ушел к офицерскому столу. Тая посмотрела на него так, как смотрят на человека, которому хотят плеснуть кипятком в лицо.

— Варг не умеет молчать, — тихо сказала я Тае, когда она прошла мимо с котлом.

— Он не умеет думать, — ответила она.

После раздачи я вышла во двор, чтобы отнести объедки Брину Ушастому в каземат. Брин сидел у двери своей каморки и перебирал ключи. Маленький, тихий, пах тюремной сыростью. Увидел меня, отставил связку и молча протянул плошку с горячей кашей, которую я не просила. Я взяла: отказ его обидит.

— Сегодня в совете будут спрашивать про командора, — сказал он, не глядя на меня. — Я слышал, как писарь из башни готовил ему место.

— Я знаю, — ответила я. — Меня вызвали свидетельницей.

Брин поднял голову, и в его глазах было то выражение, которое я видела у тюремщиков после третьей казни: усталость без права жаловаться.

— Ты смотри, девка, — сказал он тихо. — Ларва Тень не из тех, кто спрашивает. Он из тех, кто записывает.

Я кивнула и пошла обратно. На столе в кухне уже стоял новый поднос с грязной посудой. Мне нужно было успеть вымыть до прихода инспектора с проверкой. Инспектор был мелкой сошкой из хозяйственного приказа, но имел право переписать всех, кто находится в доме. Я попадала в опись как работница кухни. Если спросит имя — назову. Если спросит ремесло — промолчу. Закон разрешал молчание гостье под подпиской.

Я мыла тарелки, когда дверь в кухню открылась снова. На пороге стоял Радан Кейл. Без ремня, в простой серой рубахе, волосы мокрые от снега, как у человека, который не спал всю ночь. Он оглядел кухню, и я почувствовала, как мое тело напряглось раньше, чем я успела подумать.

Он подошел к раздаче, положил передо мной на стол чистый лист бумаги и чернильницу.

— Заложица чести, — сказал он тихо, и голос у него был такой, будто слова царапали ему горло. — Подпишешь сегодня?

— Подпишу, — ответила я, не глядя на него.

— Условия прежние. Крыша, стол, доступ к реестру приказов при двух свидетелях. Выезд только с разрешения стражи и печатью канцелярии. Срок — до вердикта совета.

Я посмотрела на его руки. На правой, у большого пальца, была старая мозоль от пера. Этой мозолью он подписал смерть моего брата.

— Маску и кинжал сдашь страже, — продолжал он. — Вернут только по решению совета или гильдии. Доступ в архив открою завтра утром.

Я молчала. За моей спиной Тая перестала греметь посудой и смотрела на нас так, как смотрят на людей, которые говорят слишком тихо о слишком важном.

— Если хочешь отказаться, скажи сейчас, — закончил он.

— Я не хочу отказываться, — ответила я. — Я хочу видеть реестр.

Он кивнул, сухо, как кивают человеку, которому предстоит заплатить. Развернулся и ушел, не притронувшись к еде. Я стояла с мокрыми руками над тарелкой, и соль щипала кожу под ключицей — там, где этой ночью должна была проступить первая буква чужого имени. Пока ничего не было. Это означало только одно: договор еще не подписан.

В полдень я поднялась к себе, достала из-под матраса жестянку, развернула пропитанную кровью кожу и впервые за утро взяла в руки маску. Она была холодная и тяжелая, с гильдейской печатью на затылке. Я проверила печать пальцем — целая, не тронутая. Положила маску обратно, завернула и отнесла вниз, к стражнику у ворот. Он принял, расписался в книге, поставил печать. Кинжал у меня забрали сразу после, взвесили на безмене и записали номер. Без маски и кинжала я юридически не могла исполнить ни одной казни. Следующий приговор в моем реестре запишет себе кто-то другой.