Александр Вин – Хранители слов. Последняя осень маленькой библиотеки (страница 7)
– А зачем? Смысл?
Борис Аркадьевич покачал тростью, отвернулся, посмотрел в далёкое светлое окно.
– Дома скучно. Иногда, если нога уж очень сильно болит, так даже некому укол мне в зад сделать! А там, на собраниях нашей творческой интеллигенции, ещё и бутербродами угощают. Впрочем, это – чушь. Здесь, в этой маленькой библиотеке, общество гораздо приятнее! От девчонок никаких сложностей в разговоре, всегда выслушают, подскажут, если что непонятное. Танюша – великолепный, знающий краевед. Придумывает интересные экскурсии по городу для пенсионерок, материалы для этих прогулок готовит сама, исключительно по книгам, никакого интернета! Если они тут устраивают какую-то книжную выставку по темам, то Татьяна – первый декоратор, всё расставляет по местам, украшает стенды…
– А Наталья? Голос у неё необычный такой, густой, а сама такая худенькая…
– О, Наталья – самая серьёзная здесь! Не улыбается почти никогда, но вежливая. Не замужем, между прочим…. По образованию она – филолог, самостоятельно изучает тибетский язык
Василий поднял брови.
– Ого! А зачем ей это?!
– Не знаю. Спрашивал – молчит, улыбается. Сын у неё тоже учится на филфаке университета, в Москве. Живёт Наталья в домике в посёлке, иногда рассказывает про цветы в огороде, про своего кота. На работу приезжает на велосипеде, причём никогда не опаздывает.
– Даже в дождь?
– Даже в дождь.
Усмехнулся, глядя на задумчивого Василия.
– … Я сюда шахматы из дома притащил, играю иногда со знакомыми.
– А есть в вашем городе те, кто пишет хорошо? Ну, профессионально, кого бы вы рекомендовали почитать, с кем можно посоветоваться?
– Нет.
– Почему?!
Василий почесал лоб.
– Большой город – и никакого известного писателя?!
– Всё просто. Вот ты сейчас спросил меня про смысл. Может, кто-то из местных литературных творцов и придумал для себя собственный, маленький, практический смысл своего писательства, но ни у кого из них нет настоящей, громадной, далёкой, почти несбыточной цели! Написать великую книгу, получить Нобелевскую премию, прозвучать своими словами на всю страну – это не для них! Все старики – мелкие, тихие, отжившие, чаще измеряющие собственное бледное давление, чем пишущие яркие строки. Сплошные динозавры, по привычке поклоняются цензуре и злобе дня, самому младшему из них – за семьдесят! Среди пожилых встречаются, конечно, любопытные типы, есть честные, добрые мужики, даже не бесталанные. Молодые, наоборот, крикливые, почти все глуповатые, не знающие о настоящей жизни ничего…
– Почему?
– Не хотят они пробовать жизнь на вкус, боятся душевных царапин и настоящих мужских синяков! А юным девочкам-поэтессам – лишь бы позагадочней некоторое время выглядеть и потом поинтересней замуж выскочить. В нашей главной писательской организации, дурацкой и бесполезной, – мертвечина! А в областном литературном клубе, представляешь, наоборот, сплошные пацаны! У них там, через слово, сплошные «жру и ржу»! Пахнет булками с котлетами…
– А вы член этих писательских организаций?
– Нет.
– Не принимают?
– Зовут, уговаривают! Поначалу, давно, ещё в прошлом веке, мне очень хотелось публичного внимания, я пытался высказаться, донести, так сказать, до всех… Суетился, пытаясь быть услышанным, краснел своим прогрессивным авторским сознанием, когда почти опустился до членства в местной писательской организации. Бог миловал…
Борис Аркадьевич улыбнулся, глянув на печального Василия.
– Говорил мне тогда в частной беседе один из областных классиков, что для продвижения своего творчества нужно не кочевряжиться, пренебрегая и брезгуя партийным опытом коллег, а необходимо непременно стать членом чего-нибудь отраслевого, литературного, нужно, мол, быть, рациональным. А я не хотел…
Легонечко хлопнул Василия по плечу.
– И тебе не советую, товарищ волшебник!
– Но почему?!
– Про смысл-то я тебе, считай, рассказал, теперь вот про опыт. Всё, что существует вокруг нас – это факты и мнения. Ну, времени у тебя сегодня маловато, на работу нужно спешить, так я что коротко… Поделюсь только сплошными литературными фактами, позволяющими мне иметь своё мнение.
Борис Аркадьевич внимательно посмотрел на ближние книжные полки, махнул рукой.
– А-а, ладно, потом найду, покажу… Слушай мои показания так, пока без вещественных доказательств. Я живу в этом городе давно и на моей памяти литературные начальники, партийные и либеральные, регулярно, раз в десять, пятнадцать лет, пытались собирать до кучи молодых местных прозаиков и поэтов, издавать сборники их творчества. Ну, под шумок, и свои пожилые вирши они туда тоже пропихивали. Фанфары гремели тогда неделями! Гордились этими толстыми книгами и начальство, и начинающие. Таких грандиозных событий, по обложкам и по названиям, я помню целых три. В каждом фолианте – двадцать, тридцать фамилий, подразумевалось, что все они потенциальные гении, минимум – Львы Толстые.
– Ну, и как же дальше? Они же сейчас здесь живут или переехали куда?
– Здесь, здесь… Те, кто постарше, перемерли, а остальные – живут.
– Пишут?
– Выступают. Иногда громко, но никогда по делу. Вместе со мной бесплатными бутербродами угощаются на различных творческих мероприятиях и на поминках. Никто из них, из той почти сотни молодых авторов, подававших надежды почти полвека назад и позже, ничего толком потом так не написал. И не напишет. Впрочем, это уже не факты, а мои мнения. Прошу извинить старика за брюзжание, но тебе, Василий, пора на работу…
– Ничего, ничего, я успею!
– Слушай меня, но не будь таким как я. Делай настоящее, не останавливайся. Ладно, мне тоже пора…
Борис Аркадьевич привычно опёрся на трость, собираясь встать.
Василий не успел подняться со стула.
За низкой перегородкой раздался звонкий смех и громкий мужской голос.
– А кто это там?
Пока они разговаривали, Василий мельком видел, как дверь открывалась, с улицы в библиотеку заходили, а потом и выходили, разные люди, преимущественно аккуратные пожилые женщины, но этого странного посетителя он, взволновавшись последними словами Бориса Аркадьевича, как-то не заметил.
Высокий молодой мужчина, весь в чёрном, длинноволосый, разговаривал с Татьяной.
В свитере, потёртая кожаная жилетка, маленькие круглые чёрные очки. Неуклюжая круглая шляпа, почти цилиндр.
– Это что там за тип? Тоже ваш?
Борис Аркадьевич взял под локоть Василия.
– Не волнуйся, это наш, поэт. Безобидный, он только разговаривает и смеётся громко.
– Настоящий?! Как звать?
– Эдик.
Эдик, действительно, был самым громким человеком в тихих библиотечных комнатках, но женщины слушали его, не перебивая.
– … Только что, у озера, на набережной, видел я нашу Эмму. Картина! Иду, смотрю – мужики столпились около скамейки, хохочут. Ну, мужики местные, привычные, старички-пенсионеры, которые гуляют в это время с собачками, с удочками некоторые. Я тоже решил посмотреть, чего там такое. Вижу, сидит на скамейке Эмма, весёлая такая, с банкой пива в руке и поёт.
– С пивом?!
Таня охнула.
– Хорошо пела, чего-то народное, громко. Я подумал, может, с головой у неё что не в порядке, решил окликнуть, поинтересоваться. Раз позвал Эмму по имени, два, погромче. Она замолчала, посмотрела на меня и с обидой так, отчётливо, на всю набережную, ответила, посмотрела прямо в глаза: «Эх, испортил песню, дурак!». Ну, я тогда сразу понял, что наша Эмма в полном порядке, ушёл.
Борис Аркадьевич захохотал, Татьяна засмеялась, Зинаида Николаевна тоже улыбнулась.
– Что, так прямо она и сказала?!
– Добуквенно.
– Узнаю Эмму. Такое помнит не каждый…
Василий незаметно тронул Борис Аркадьевича за плечо.
– Пошёл я, мне пора.
– Пока! До встречи. Хорошо сегодня поговорили, рад знакомству.
– Я тоже.
Обернулся, спросил тихо.
– А этот…, поэт, чего он сюда припёрся?