Александр Вегнер – Война (страница 9)
Шведов был ещё живой, но в позвоночнике у него торчал зазубренный осколок в ладонь величиной. Его подняли и потащили в воронку от бомбы, опасаясь возвращения «Юнкерсов». Но они больше не вернулись, а комбат через пять минут умер.
Не внушающие доверия
Полк вырвался из окружения. В тот же вечер командир первого дивизиона Валерий Кузьмич Андрюшин написал следующее донесение, то сокращая слова, то выводя их полностью:
«11 июля первый дивизион …-го лёгкого артиллерийского полка с …-м стрелковым полком 148-ой стрелковой дивизии заняли боевые порядки и приступили к выполнению поставленных боевых задач. Противник предпринял атаки на Грудиновку, бросив в бой не менее пятнадцати танков и до батальона пехоты. Бой продолжался непрерывно с 15.00 до 18.30. Противник был остановлен артиллерийским и ружейно-пулемётным огнём. Уничтожены два танка, не менее пятнадцати мотоциклов и до роты пехоты.
12 июля в 8.00 после налёта авиации противник открыл сильный ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь, который длился в течение всего дня. Ввиду превосходства сил пр-ка отстоять Грудиновку нам не удалось. Второй батальон …-го полка, неся потери от руж.-пулем. огня и авиации, отошел к лесу в квадрате …. Затем под натиском танков продолжил отход к северной окраине урочища Широкое. Д-н был оставлен без пехоты на огневой позиции и находился в окружении в течение 2-х часов… Д-н вступил в неравную схватку. Орудия прямой наводкой шрапнелью и гранатами оскол. действия отражали атаки пехоты. Бронебойными снарядами был уничтожен один танк.
Искл. героизм проявила 1-я бат. под командованием политрука Шведова. Точно был выполнен приказ ком. д-на не отступать, а поставить ор. на прямую наводку. Громили пр-ка во всех напр-ях шрапнелью и гранатой.
Отважно действовал начальник штаба ст. л-т Ларионов. Получив сведения о состоянии дивизиона, принял меры для вывода д-на из окружения на новый рубеж, заставив собранные им подразделения стрелкового полка прикрывать отход д-на.
Д-н организованно вышел из окружения в районе Слободка для перегруппировки сил. Мат. часть исправна. Обеспечен вывод полковой и противотанковой артиллерии …-го сп, которая находилась в руках пр-ка без ком. состава и бойцов. Под прикрытием огня д-на были вынесены с поля боя раненые пульроты и стрелки …-го сп. и отправлены в ПМП.
Потери.
Геройски погиб и.о. командира первой батареи политрук Шведов – исключительно стойкий, умелый, беспредельно преданный Родине командир, большевик.
Убито: на первой батарее 5 человек, ранено 6 человек; на второй батарее 3 человека убито, 5 ранено; на третьей: 2 человека убито и 2 ранено.
Потеряно 2 автомобиля с боеприпасами.
Прошу представить к правит, награде: ст. адьют. д-на л-та Ларионова Алексея Семёновича, Шведова Степана Ильича, командира орудия сержанта Рыжова Ивана Сергеевича, кр-ца Савичева Ивана Васасильевича (взв. упр.), наводчика 3 ор. кр-ца Губер Давид. Давид., к-ра отд-я разведки с-та Карпова Фед. М., мл. политрука Анохина Викт. Мих. (4 бат.).
Прошу объявить благодарность в приказе по полку отличившимся в бою 11/07: к-цу Майер А-ндру Эд., к-цу Власову Конст. Мак., кр-цу Кулькову Ген. Александ. – оруд. номер, Хасамутдинову Зайнуле Гумаровичу – кр-цу, езд., кр-цу Дитрих Ив. Ив. – ор. номер.
Пропали ездовые Креер и Гуцелюк».
Комдив подумал, подумал и приписал: «По некоторым сведением ездовой Креер Вальтер Эммануилович перебежал к врагу.
К-р первого дивизиона …-го ЛАП2 капитан Андрюшин».
Андрюшин и сам не знал, зачем он дописал это предложение. Минуту назад он не хотел его писать, потому что, как честный человек, не мог сообщать командованию сведения, в которых не был уверен, но будто кто-то свыше водил его рукой. Так часто бывает: человек иногда говорит то, чего не хочет, о чём вскоре очень пожалеет. И при воспоминании о том миге, когда говорил это, ему покажется, что говорил кто-то другой, а не он.
Между тем, эта фраза круто изменила судьбу Александра Майера. И не только его судьбу.
Дело в том, что в полк несколько дней назад пришла директива № 002367 от 30 июня 1941 года, которая предписывала изъять из Красной Армии военнослужащих, не внушающих доверия. Но кто они, эти не внушающие доверия, было сказано как-то расплывчато: «высказывавших пораженческие настроения, недовольство Советской властью, желание сдаться в плен».
Командование попало в затруднительное положение: кто же высказывает пораженческие настроения, недовольство Советской властью и желание сдаться в плен? С другой стороны, в голову каждому не залезешь: может он громче всех кричит «Наше дело правое, победа будет за нами!» и клянётся быть верным присяге, а при случае застрелит командира и убежит к немцам. Такое бывало. Уж на что Тухачевский, Блюхер, Егоров, – а оказались проклятыми троцкистами, омерзительными шпионами, а тут… Есть над чем задуматься! Вот если бы какой внешний признак неблагонадёжности, очевидный, так сказать! Да и некогда выявлять скрытых врагов, когда от явных не успеваешь отбиваться! Но не выполнить приказ нельзя. А вдруг и правда: проявится такой неблагонадёжный, взорвёт что-нибудь, своих постреляет, к врагу переметнётся! А сверху скажут: мы же вас предупреждали! Почему не выполнили директиву, не избавились от не внушающих доверия? Придётся отвечать по безжалостным законам военного времени.
И вдруг такое донесение! Немец перебежал на сторону врага! Как же мы раньше не догадались! Они и есть неблагонадёжные. От греха подальше, на всякий случай вычистим их из полка, тем и директиву выполним.
Утром следующего дня Майера, Губера, Келлера, Дитриха и ещё несколько человек из первого дивизиона вызвали в штаб полка, который располагался в лесу, километрах в трёх от фронта, в блиндаже.
Утро было солнечное, свежее, и только глухой рокот, доносившийся с северо-востока, напоминал о войне.
Около штаба собралось человек сорок, и Майер обратил внимание, что все были немцами. Под деревьями стояли два грузовика. На подножках сидели шофёры и курили самокрутки.
Вышел подполковник – заместитель командира полка – и зачитал им приказ: красноармейцев немецкой национальности с фронта снять и отправить на тыловые работы.
Повисло удивлённое молчание.
– Это как же? – спросил Сашка. – Вы нам не доверяете?
– Товарищи, я лично в вашей верности и храбрости не сомневаюсь – ответил подполковник, – вчера вы дрались очень достойно, но приказ есть приказ, я обязан его выполнить. Командованию виднее, возможно вас хотят использовать для каких-то более важных целей. Во всяком случае приказ обсуждать мы не будем. Вы должны сдать оружие и отбыть в тыл на новое место службы.
– Товарищ подполковник, – сказал Сашка, – если мы встретимся по дороге с противником, как же без оружия? Мы не сможем оказать сопротивления.
– Товарищи! Нахождение где бы то ни было вооружённых лиц, не являющихся военнослужащими, категорически запрещено! А вы с этого момента не являетесь военнослужащими. Так что отказ немедленно сдать оружие будет считаться неподчинением приказу. Понятно?
– Понятно, – сказал Сашка, снял с плеча винтовку и бросил перед собой на траву.
Немцы сдали оружие и полезли в кузова двух полуторок, ждавших в тени деревьев. В кабину первой полуторки сел младший политрук, которого им дали в сопровождающие, и они отправились.
– А Власов утром сказал: «Интересно, зачем вас вызывают. Наверное, за вчерашнее награждать», – сказал Майер.
– Да уж! Наградили, нечего сказать! – ответил ему Дитрих.
– Власову есть за что нам завидовать, – сказал ездовой Келлер. – Ведь мы едем в тыл, а он остаётся на фронте.
– А где тыл? У нас с утра было тихо, а там, куда мы едем, такой грохот…
Действительно, чем ближе они подъезжали к Могилёву, тем отчётливей слышались орудийные выстрелы, взрывы снарядов и ружейная трескотня, тем чаще встречались им уходящие направо и налево от насыпи противотанковые рвы, окопы и щели, уже занятые, а чаще ещё не занятые нашими войсками. И далеко, и близко от насыпи несколько сот гражданских, в основном женщин, продолжали их копать, не обращая внимания на гремящую неподалёку стрельбу.
Перед въездом в город дорога была настолько разбита, изъязвлена воронками от бомб, что пришлось остановиться. Чтобы проехать, надо было засыпать их землёй и глиной.
Из кабины выскочил младший политрук, смешно разбрасывая в стороны длинные голени, сбежал с насыпи. Он что-то кричал и призывно махал руками. Человек десять, закинув на плечи лопаты, подошли к нему. Он махал руками и показывал на их машины. Люди с лопатами последовали за ним и поднялись на шоссе. Среди них был только один мужчина – старик лет шестидесяти в галифе, с зачёсанными назад совершенно седыми волосами.
Женщины были не старыми – от двадцати до сорока лет, повязанные белыми платками, из-под которых выбивались мокрые волосы. От них пахло перегретой солнцем кожей и горячим потом.
– Это они час назад бомбили, – сказала одна, самая красивая и большеглазая с толстой русой косой, свисавшей на грудь.
– И вам не страшно? – спросил младший политрук.
– Мы привыкли. Немцы уже с третьего числа стоят на окраине – у рабочего посёлка. А такая пальба только со вчерашнего дня.