Александр Вегнер – Война (страница 8)
Майер прильнул к прицелу, сам себе скомандовал: «Огонь!» и выстрелил. Он ещё раз удивился, что снаряд ударился в гусеницу головного танка и не понарошку, а по-настоящему взорвался, потом радостно наблюдал, как свалилась с направляющего колеса гусеница, и танк развернулся бортом к орудию. Он снова крикнул: «Снаряд!», но в голосе его уже слышались уверенность и торжество. Пока танк разворачивал башню с нацеленной в их сторону грозной пушкой, Давид вогнал в казённую часть второй снаряд, и Сашка выстрелил снова, уже уверенный, что попадёт в подставленный танком борт.
Так и случилось: за башней вспыхнул огонь, и над танком словно нехотя поднялась струйка серого дыма и, становясь черней и гуще, столбом поднялась над полем, из танка выбирались танкисты и прыгали на землю под защиту брони. Пехота залегла в траве за подбитым танком. Туда строчил наш пулемёт, но не доставал – пули, высекая искры, попадали в броню и отскакивали. Откуда-то били миномёты, но Майер не мог определить откуда, и поэтому дал несколько выстрелов осколочными снарядами по местам, где могли по ему мнению быть скопления немцев.
Между тем оставшиеся танки широким фронтом обходили лес, немецкая пехота приближалась, её было много. Наши пехотинцы поднимались и отходили в глубь леса, оставляя батарею без прикрытия.
– Куда, мать вашу! – услышал Сашка.
Это был начштаба дивизиона старший лейтенант Ларионов верхом на вороном коне по кличке Антрацит:
– Назад! Застрелю!
В руке у него действительно был пистолет. Отступающие смешались, остановились.
– Кто старший?!
Подбежал лейтенант с забинтованной головой:
– Товарищ капитан, зам командира роты лейтенант Чесноков.
– Слушай приказ: будешь прикрывать отход дивизиона. Отойдёшь только по сигналу ракеты! Уйдёшь раньше, расстреляю! Понял?
– Так точно! Рота! За мной!
Сначала нерешительно, один за другим, а затем дружно красноармейцы побежали за своим командиром.
Рядом с Ларионовым появился Шведов.
– Первая батарея! С позиции сниматься, отходим! Прорываться в северном направлении! Совхоз В…, – кричал он и побежал с этим приказом к другим орудиям.
Из глубины леса ездовые бегом подводили лошадей.
Зацепив пушку за передок, расчёт Майера по аппарели1 вытащил её из окопа, на передок положили Пшеничного и погнали по едва видной, ещё до войны проторённой между деревьями, дороге на север. Впереди на Антраците скакал Ларионов. Орудие подпрыгивало на корнях и в выемках. Пшеничный, стиснув зубы, едва слышно стонал. Губер, сидя на лафете, перевязывал руку.
Их перегнал расчёт Ивана Максимова. Ездовой Креер, сидя верхом, бешенно настёгивал лошадей, и от его упряжки шестёриком с дороги шарахались солдаты: кто с одной винтовкой, кто с пулемётом, кто с противотанковым ружьём одним на двоих.
Наконец лес кончился. Впереди лежало чистое поле, в полутора километрах от опушки пересечённое дорожной насыпью. Кругом взрывы, свист пуль.
Ларионов с Андрюшиным спешились, передали ординарцам Алима и Антрацита.
Вокруг комдива и его адьютанта собрались все три комбата. К ним подскакал незнакомый всадник – по званию майор.
– Капитан, – закричал он Андрюшину, – немцы закрепляются за дорогой. К ним танки подходят. Медлить нельзя! Надо прорываться. Проложи мне дорогу, поджарь их как следует, не то погибнем!
Это понятно. Стрельба уже гремела со всех сторон.
– Товарищи командиры! – сказал Андрюшин командирам батарей. – Задача ясна? Командуйте!
Орудия развернули и выпрягли лошадей.
– Ребята! – вскрикнул Кульков. – Витька умер!
Действительно, Пшеничный лежал вверх лицом, бледный и спокойный. Июльский ветер едва заметно шевелил его волосы. Низ гимнастёрки был мокрым от крови.
Губер и Кульков сняли его тело с передка и положили на траву под порослью молоденьких берёз. Хоронить было некогда.
Через пять минут три батареи дивизиона изготовились к открытию огня.
Майор пошёл к своему батальону. Проходя в нескольких шагах от Сашки, он снял фуражку и вытер рукавом пот со лба. На голове его холодно блеснули серебряные волосы. Это был тот самый майор, принявший его с Власовым в своём блиндаже две ночи назад, и на участке которого они корректировали огонь по немецкой переправе на Днепре.
Прибежал Власов:
– Шведов прислал к вам установщиком! Слушай, Саш, он сказал, что ты танк подбил. Правда?
– Правда, правда.
В это время они услышали вой не вой, свист не свист, и рядом взорвалась мина. Власов отлетел назад, смешно перевернувшись в воздухе вниз головой. Штык винтовки, висевший у него за спиной, вонзился в землю, и пришпилил его к дёрну. Он засучил короткими ногами, как упавший на спину жук.
– Ты цел? – кинулся к нему Майер.
– Проклятая немчура! Сегодня третий раз меня с ног сбили! Что смотришь? Выдерни штык.
– Орудия, к бою! Заряжай! – раздалась команда. – Огонь!
На дороге и перед дорогой выросли столбы взрывов наших снарядов.
– Огонь!
Наши пушки грохотали четверть часа. Над немецкими позициями стояли клубы пыли и дыма.
Последовал приказ перенести огонь дальше за дорогу, и в атаку пошла пехота. Впереди красноармейцев бежал седовласый майор.
Вот они добежали до дороги, поднялись по насыпи, скрылись за ней.
– Прекратить огонь! – приказал Шведов. – Запрягай! Вперёд, ребята! За мной! На прорыв!
Ездовые вывели лошадей, запрягли, понеслись за пехотой. Шведов вскочил на лафет их орудия, справа параллельно мчалось второе орудие сержанта Максимова, слева четвёртое старшего сержанта Ефремова. Впереди скакал на Алиме Андрюшин.
Немцы не ожидали атаки и побежали на запад и восток, расступаясь перед красноармейцами.
Пушки перемахнули через дорогу.
– Товарищ, политрук! – закричал Власов. – Креера нет! На той стороне дороги остался! Сбежал, гад!
– Может убит? – предположил Майер.
– Ну конечно! Стрельбы не было, а он убит! Сбежал, сволочь! Я знал, я предупреждал!
– Некогда, Костя, некогда, потом разберёмся! – сказал Шведов. – Ничто ещё не кончилось!
И только он это сказал, как все услышали знакомый сверлящий вой, и чёрные тени понеслись по полю. Самолёты! Взрывы, взрывы, в самой гуще почти прорвавшихся красноармейцев! Крики людей, вой, грохот – такие, что собственной езды не слышно.
Почти догнали седовласого майора – слетела с него фуражка – в руке винтовка – подобрал у убитого – что-то кричит, но не слышно.
– Сашка! Ведь это тот самый! – узнал Власов. – Который…
И вдруг бомба попала прямо в седовласого. Взлетела к небу земля, и майор исчез в этом чёрном крошеве. А человек был и нету – на землю вместе с опавшей землёй он уже не вернулся.
А сзади другой самолёт, и третий – и все на их орудие. Кульков вцепился в станину ногтями: «Господи помилуй, господи помилуй! Только не сейчас, только не сейчас!» И Давид Губер: «Марья унд Йозеп!»
«Неужели всё это действительно происходит?! Неужели это происходит со мной?! – проносилось в Сашкином мозгу. – Как случилось, что я оказался на этом поле, и вокруг меня творится такое?! Как мы ещё живы? Нас всех давно должно было поубивать, а мы всё мчимся, и кони наши живы и мчатся, вытягивая шеи как взлетающие журавли».
Точно также справа от первого орудия неслось второе сержанта Максимова, правда уже без Креера. Сзади на него свалился в пике самолёт. Треснул взрыв, и бомба попала точно в лошадей. И грянулись они о землю со всего расскока, заржали тонко, жалобно, предсмертно. Еще бились они раненые, окровавленные, но уже неслось на них по инерции тяжёлое орудие, перевернулось и рухнуло сверху вместе с расчётом, давя и погребая под собой и их и людей.
– Стой! – закричал Шведов. – Стоой!
Они остановились и бросились спасать товарищей, и никто из них не глянул в небо.
– Руби постромки! – командовал Шведов.
Скользя в конской крови и слизи, освободили пушку и вытащили из-под неё людей. Трое были уже мертвы, а двое, в том числе Максимов, покалечены, но живы. Их отнесли на передок своего орудия. Пушку подняли и поставили на колёса.
– Ребята! Нельзя оставлять пушку врагу! – сказал Шведов. – Выпрягайте пару наших лошадей!
И побежал вслед за расчётом исполнять собственную команду.
В этот миг за спинами артиллеристов раздался взрыв. Это последний «Юнкерс» сбросил последнюю бомбу. Жаркий воздух ударил Сашку в спину. Он полетел кувырком, а, поднявшись, увидел лежащего ничком Шведова.
– Костя, – комбат! – крикнул он Власову.