Александр Вегнер – Война (страница 4)

– «Красное знамя», – сказал Майер.

– Понятно. Э! А Калинина-то зачем рвёшь! Калинина на самокрутку?!

– Я не имел заметить Калинин на другая сторона. А где я рвал, ничего нет. В эта газета ещё мир: про сенокос имели писать.

– Да… Что-то будет на следующий сенокос?! Как думаешь, Сашка?

– Что думать?! Победа будет. Наши им уже дали.

– Ты откуда знаешь?!

– По радио ведь сказали: «Во второй половине дня противник встретился с полевыми частями Красной Армии и был отбит на всех направлениях». А это было неделю назад. Наверное, уже отбросили за границу.

– Хорошо бы. Но я слышал, что он прёт, – возразил Власов.

– Я смотреть, у командир нехорошее лицо. Если бы мы имели их бить, лицо бы был весёлый.

– Возможно где-то он прёт, где-то мы его бьём, – сказал Майер. – Граница большая, всю не перекроишь. Но Молотов сказал: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

– Пойдёмте, в карты что ли поиграем, – сказал Власов. – На войне вряд ли будет время.

Играли до полуночи.

Когда село солнце встали на довольно большой станции и около получаса стояли на запасных путях. Вышли подышать ночной прохладой.

– Що стоим, товарыш сержант? – спросил ездовой Гуцелюк подошедшего Широкова. – Що комдив говорить?

– Так он мне и доложил!

– А ты куда-то торопишься? – сказал Креер. – По мне, чем медленней едем, тем дольше живём.

– Трусишь? – спросил Власов.

– Ты же сам говорил, что хорошо бы ехать, ехать, пока война не кончится, – сказал Креер.

– Говорил, но думал не то, что ты.

– Откуда ты знаешь, что я думаю?

– Я тебя насквозь вижу.

– Товарищ лейтенант, – обратился Креер к комбату Осянину, – прикажите этому дураку не цепляться ко мне по национальному признаку.

– Товарищи красноармейцы! Прекратить ссорится! Мне в батарее вражда не нужна.

По главному пути прошёл состав с ярко освещёнными окнами.

– Ребята, давайте по вагонам! – сказал Осянин. – Сейчас поедем.

– Какой-то штаб проехал, – предположил Креер.

Через несколько минут, действительно тронулись дальше.

Сашка лёг и тут же заснул. Проснулся он в темноте. В вагоне было душно, несмотря на поднятые окна. Но солдаты, утомлённые суетой и волнением погрузки, монотонным движением и качкой вагона, спали крепко. Убаюкивающе стучали колёса. Майер обрадовался, что за окном ночь, до рассвета далеко и можно ещё поспать.

– А я ведь чувствую так же, как Креер, – подумал он. – Разве не естественно бояться войны? Значит ли это, что я трус? Но ведь я еду. Еду на войну А что, если бы мне сказали, что я могу сойти с этого поезда и вернуться домой?

И Сашка почувствовал, что, если бы у него появилась такая возможность, ему пришлось бы перешагнуть внутри себя через что-то важное, что составляет саму его сущность.

– Нельзя, – подумал он, – иначе я перестану быть самим собой. Наверное, будет какая-то жизнь, но это будет чужая, не моя жизнь. Не надо об этом думать – будь, что будет!

И он заснул спокойно и глубоко. А утром с удовольствием осознал, что они не доехали ещё до Воронежа, и жизни у него впереди ещё много.

Воронеж проехали только во второй половине дня.

В ночь на второе июля Майера разбудил Губер, положив ему на плечо шершавую, величиной со сковородку, ладонь.

– Чего тебе? – вскинулся Сашка.

– Слышишь?

– Что?

– Удары.

Майер прислушался.

За окном стояла чернота ночи, на час-другой сменившая бледные летние сумерки. Действительно вдали что-то глухо громыхнуло.

– Гроза. Спи! – сказал Сашка.

– Нет, не гроза, – возразил Давид по-немецки. – Сверкало что-то! Будто огонь.

– Зарницы сверкают. Давай спать!

Прошло минут пять, всё было тихо. Губер успокоился и лёг на место, Майер повернулся на другой бок и заснул.

Он проснулся, когда слепящее, неправильно взошедшее на северо-востоке летнее солнце, било в окна вагона, в котором начиналась какая-то суматоха. Красноармейцы вскакивали, поспешно натягивали снятые на ночь гимнастёрки, засовывали ноги в сапоги, кидались к окнам вагона.

Сашка тоже вскочил и прильнул к окну. Под откосом соседнего пути он увидел лежавшие на боку вагоны, искорёженные платформы, разбросанные брёвна, какие-то плиты, трубы…

Поезд медленно прополз мимо оставшегося на рельсах паровоза с разорванным тендером, сплющенной будкой машиниста и продырявленным котлом, тут же лежали кучи высыпавшегося угля. Вокруг орудовали лопатами железнодорожные рабочие, вдали стояли грузовые автомобили, к упавшим вагонам подбирался хиленький подъёмный кран.

– Что это?! – потрясённо спросил кто-то.

И ответом ему была изумлённое молчание.

За разбомбленным эшелоном началась станция, к которой несчастный состав так и не дополз. Она тоже была разбита, и прямо перед глазами красноармейцев дымились развалины вокзала, складов, пробитая водонапорная башня с вытекающей из неё водой; в образовавшейся луже плескалось ослепительное солнце.

– Я же тебе говорил, – сказал Сашке Губер.

– Это не то. Немцы ночью не бомбят. Во всяком случае, в эшелон бы не попали. Ночью действительно была гроза.

– Нет, не гроза! – настаивал на своём Губер.

В полдень проехали Брянск. Сашку укачало, и он заснул. Ему снилась широкая Волга, меловой берег под Марксштадтом, Алиса в синем купальнике. Она что-то рассказывала ему, он не мог разобрать слов, но чувствовал их необыкновенные аромат и сладость. Наконец он понял их смысл: Алиса говорила о их сыне. И Сашка почувствовал такую радость, такое яркое счастье, каких никогда не знал.

Вдруг незнакомый скрежет вторгся в его мозг. Он вскочил и тут же был сбит с ног резким толчком. Рядом валились друг на друга красноармейцы. Снаружи донёсся сверлящий вой, и чёрный фонтан взметнулся против окна, закрыв солнце. По стенам глухо застучали комья земли и с треском осколки, зазвенели выбитые стёкла.

Поезд остановился. Сашка вскочил и вслед за солдатами бросился к выходу. Из вагонов, как пшено из продырявленного мешка, высыпались красноармейцы и бежали вниз по насыпи, падали, катились кувырком. Впереди поднимался к солнцу тёмный силуэт самолёта. С противоположной стороны эшелона разворачивался и заходил на бомбёжку второй «Юнкерс». Почти над самыми крышами вагонов он просел и тут же взмыл вверх, над головами бегущих. Сашка на миг увидел жёлтый, похожий на цыплячий клюв, нос, зелёное брюхо и чёрные кресты на крыльях. Тут же раздался треск, полетели по воздуху обломки вагона, дико заржали раненые лошади. Ещё две лошади, сорвавшиеся с привязи и выкинутые из разбитого вагона, мчались за красноармейцами. Осянин, выхватив пистолет, стрелял вслед «Юнкерсу».

– В лесопосадку! В лесопосадку, ребята!

Сашка изо всех сил бежал за ним, рядом долговязый Губер, чуть отстав, низкорослый Власов. Развернувшийся «Юнкерс» заходил навстречу из-за лесополосы, строча из пулемёта. Под ногами что-то незнакомо застучало, из земли выпрыгивали фонтанчики почвы вместе с травой, полетели сбитые с деревьев ветки, отколотые щепки.

Майер рухнул у ствола старого тополя, самолёт пронёсся над ними, и за спиной забарабанило по вагонам. Подбежал Власов, сел рядом:

– Кажется задело, – сказал он, морщась и снимая сапог.

Задрал штанину. На белой портянке краснело пятно.

– Майер, перевяжи! – приказал Осянин.

– Чем?

– Возьми мой!

Комбат вынул из кармана гимнастёрки и бросил ему свой перевязочный пакет.