Александр Вдовин – Русская нация в ХХ веке (русское, советское, российское в этнополитической истории России) (страница 75)

Все эти события и стали основой для широкомасштабной пропагандистской кампании. В марте 1947 года по инициативе Сталина было принято постановление Совмина СССР и ЦК ВКП(б) «О Судах чести» в министерствах и центральных ведомствах, призванных содействовать «делу воспитания работников государственных органов в духе советского патриотизма и преданности интересам советского государства… для борьбы с проступками, роняющими честь и достоинство советского работника»[1111]. В мае Сталин апробировал основные идеи закрытого письма по этому поводу в партийные организации в беседе с писателями А. Фадеевым, Б. Горбатовым, К. Симоновым. Он сетовал, что у наших интеллигентов среднего уровня «недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Эта традиция отсталая, она идет от Петра»[1112].

В июне 1947 года в Министерстве здравоохранения СССР был проведен «суд чести» над Клюевой и Роскиным, со всеми атрибутами – членами суда, выступлением главного обвинителя, показаниями свидетелей, попытками обвиняемых оправдаться. И вынесен приговор: общественный выговор. Тогда же начались съемки фильма «Суд чести» по сценарию А. Штейна (вышел на экраны страны 25 января 1949 года, в канун антикосмополитической кампании[1113]). О серьезности подхода к делу свидетельствовали суровые наказания фигурантам «дела», ставшими прообразами героев фильма[1114].

17 июня 1947 года парторганизациям страны направлено закрытое письмо ЦК «О деле профессоров Клюевой и Роскина»[1115], заканчивавшееся предложением создавать «суды чести» по всем аналогичным проступкам. Всего по стране было создано 82 суда – в научных, учебных заведениях, в государственных учреждениях, министерствах, творческих союзах. В июле 1948 года срок действия судов был продлен на год, но после этого власти потеряли к ним интерес. За два года существования судов состоялось около 50 процессов[1116].

Следствием политики изоляции, направленной на устранение потенциально возможного воздействия со стороны капиталистического мира на советских граждан, стал выпущенный 15 февраля 1947 года указ «О воспрещении регистрации браков граждан СССР с иностранцами» (отменен в октябре 1953 г.)[1117].

Эти же цели преследовались и в ходе ряда послевоенных «научных дискуссий», проходивших зачастую под председательством секретарей ЦК. В 1947 году, в январе и июне, в два приема была проведена дискуссия по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии» (1946)[1118]. Книга подвергалась критике за объективизм, терпимость к идеализму и декадентству, за отсутствие полемического задора в критике философских противников[1119]. Осуждалось «невключение» в учебник истории развития русской философии и прослеживание истории философии только до 1848 года. В этом усматривалось «умаление роли русской философии»[1120]. Позднее утверждалось, что книга содержит целый ряд «серьезных космополитических ошибок», является «по своему характеру… космополитическим учебником по философии»[1121]. Осуждение «беззубого вегетарианства» настраивало ученых на более решительное наступление на философском фронте и на борьбу с буржуазным объективизмом. Однако дискуссия была связана не только с вопросами философии, но и с борьбой в ЦК за важный пост начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), занимаемый автором учебника. От руководства Управлением Александров был освобожден. Правда, это не помешало ему стать директором Института философии АН СССР. Идеологический диктат, открыто продемонстрированный властями в ходе дискуссии и в дальнейшем, сильно затруднял творческую философскую работу[1122].

В мае 1947 года состоялась дискуссия по книге директора Института мирового хозяйства и мировой политики академика Е. С. Варги «Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны» (1946). Особой критике подверглись главы «Возросшая роль государства в экономике капиталистических стран» и «Регулирование хозяйства и бесплановость в капиталистических странах во время войны». Как научная и политическая ошибка расценивался вывод о возможности функционирования «организованного капитализма». Если в прошлом эффективность регулирования не признавалась для мирного времени, то теперь она трактовалась как невозможная в годы войны. Критиковались места в книге, посвященные прогрессу производительных сил капитализма: в этом усматривался достойный осуждения «технико-экономический уклон». Осуждались положения, ведущие к выводу об ослаблении классовых противоречий капитализма и к заключению о том, что государство в США и Англии осуществляет политику не только буржуазии, но и трудящихся[1123]. Основной недостаток усматривался в том, что изменения в экономике автор рассматривал в отрыве от политики, «вне связи с обострением общего кризиса капитализма в итоге второй мировой войны», не создавая «общей картины усиления паразитизма и загнивания капитализма, обострения основных противоречий капиталистической системы, усиления неравномерности развития капитализма, обострения проблемы рынков»[1124]. Тональность критики в ходе дискуссии быстро повышалась – от обвинений в «недопонимании» до ярлыка «агента»[1125]. Отмечалось, что в книге «нет ничего патриотического». В формировании негативного отношения к институту в целом сказалось, что его директор и часть сотрудников были политэмигрантами из Венгрии – союзницы Германии в годы отгремевшей войны. Результатом стало состоявшееся в сентябре 1947 года решение о закрытии возглавляемого Е. С. Варгой с 1927 года института. Половина его сотрудников (около 60 человек) были переведены на работу в Институт экономики АН СССР, образовав в нем Отдел капиталистических стран[1126].

Перегибы и ошибки в борьбе против «низкопоклонства»

Прослеживаемая с первых послевоенных дней логика борьбы против низкопоклонства и национального нигилизма уже вскоре после открытия кампании начала обнаруживать явные перегибы. Они получили выражение в утверждении безапелляционного положения о необходимости «твердо помнить», что «русская культура всегда играла огромную, а теперь играет ведущую роль в развитии мировой культуры», поэтому «нелепо и политически вредно» изображать корифеев русской философской и научной мысли учениками западноевропейских мыслителей и ученых. Журнал «Большевик» утверждал: «Высший патриотический долг советского ученого – беззаветно служить своей советской Родине, своему народу, неустанно бороться за приоритет советской науки»[1127].

В набиравшей силу антизападнической кампании пропагандировалась концепция исторического приоритета нашей страны во всех важнейших областях науки, техники, культуры. К. Е. Ворошилов (председатель Бюро по культуре при Совмине СССР в 1947–1953 гг.), предлагая издать двухтомник «Люди русской науки» (1948), писал, что многие открытия и изобретения, носящие имена иностранцев, принадлежат нашим ученым. «Закон сохранения вещества открыт Ломоносовым, а не Лавуазье, так называемая “вольтова дуга” открыта Петровым, а не Дэви, что первая паровая машина изобретена Ползуновым, а не Уаттом, изобретение радиотелеграфа принадлежит Попову, а не Маркони, открытие неэвклидовой геометрии – Лобачевскому, а не Гауссу»[1128]. В предисловии ко второму изданию книги В. В. Данилевского «Русская техника» (1947, 1948) утверждалось, что в ней «творчество русского народа и его первенство в выдающихся открытиях и изобретениях впервые предстали во всем величии». Позднее утверждалось: «В истории открытий и исследований русские люди справедливо занимают первое место… Русская нация всегда была нацией открывателей»[1129]. Перегибы в кампании по выдвижению претензий на первенство, стремление объявить детищем русских талантов почти любое изобретение, от велосипеда до самолета, уже вскоре стали пищей для анекдотов о «России – родине слонов»[1130].

Однако и послевоенные проявления «националистического НЭПа» (выражение, получившее распространение с конца 1941 г.[1131]) власти стремились держать в определенных рамках. Ознакомившись в июле 1947 года с материалами А. А. Жданова к проекту новой Программы партии, Сталин против слов «Особо выдающуюся роль в семье советских народов играл и играет великий русский народ… он по праву занимает руководящее положение в советском содружестве наций» написал выразительное: «Не то»[1132]. В редакционной статье журнала «Вопросы истории» прозвучали жесткие требования: не допускать ошибочного понимания, игнорирования классового содержания советского патриотизма; сползания на позиции «квасного патриотизма»[1133]. Не менее опасными и вредными представлялись и ошибки, идущие по линии «очернения прошлого», преуменьшения роли русского народа в истории. Подчеркивалось, что «всякая недооценка роли и значения русского народа в мировой истории непосредственно смыкается с преклонением перед иностранщиной. Нигилизм в оценке величайших достижений русской культуры, других народов СССР есть обратная сторона низкопоклонства перед буржуазной культурой Запада»[1134]. Таким образом, известный баланс в отношении уклонов в национальном вопросе власти решили восстановить.