Александр Вдовин – Русская нация в ХХ веке (русское, советское, российское в этнополитической истории России) (страница 65)
Кульминацией признания роли и авторитета церкви со стороны государства и общества стало проведение 31 января – 2 февраля 1945 года Поместного собора РПЦ, созванного в связи со смертью Патриарха Сергия. В работе Собора участвовали 41 архиепископ и епископ, 126 протоиереев приходского духовенства, а также делегации семи автокефальных церквей, что позволяло проводить параллели со Вселенским собором, не созывавшимся несколько столетий. Собор принял «Положение об управлении Русской православной церкви», которым Московская патриархия руководствовалась до 1988 года, и избрал тринадцатым Патриархом Московским и всея Руси ленинградского митрополита Алексия (С. В. Симанский), возглавлявшего РПЦ в течение последующих 25 лет[968].
Урегулирование государственно-церковных отношений в годы войны распространилось и на другие религиозные объединения. Постановлением правительства СССР от 19 мая 1944 года был образован Совет по делам религиозных культов при СНК СССР. В его функции входило взаимодействие между Совнаркомом и руководителями неправославных конфессий. В годы войны в дополнение к Духовному управлению мусульман, которое находилось в Уфе, были созданы еще три самостоятельных управления: Средней Азии (г. Ташкент), Закавказья (г. Баку) и Северного Кавказа (г. Буйнакск). Управления занимались патриотическим воспитанием мусульман, собирали средства для семей фронтовиков и на постройку боевой техники, призывали верующих на перевыполнение плановых заданий, формировали положительный образ страны в мире[969].
К концу войны в СССР действовало 10 547 православных церквей и 75 монастырей, в то время как перед началом Второй мировой войны было только около 380 церквей и ни одного действующего монастыря. В 1945 году Русской Православной церкви возвращается Киево-Печерская Лавра, из запасников музеев передаются в действующие храмы «чудотворные мощи», изъятые в 1920–1930-х годах. Размах и интенсивность религиозного возрождения в СССР в годы войны позволяют говорить об этом времени как о «втором крещении Руси»[970]. Открытые церкви стали новыми центрами русского национального самосознания[971]. Христианские ценности становились важнейшим элементом национальной идеологии и культуры. Некоторые исследователи (например, Ж. А. Медведев) неодобрительно пишут о войне как о времени, когда была осуществлена «наиболее важная националистическая реформа – полная легализация Русской православной церкви»[972]. На наш взгляд, более верным и значимым является суждение доктора церковной истории митрополита Иоанна (в миру И. М. Снычев) о том, что отступление богоборческой власти в войне с церковью и сталинский тост «за русский народ» «как бы подвел окончательную черту под изменившимся самосознанием власти, сделав патриотизм наряду с коммунизмом официально признанной опорой государственной идеологии. Роль национального чувства в таком тандеме была, безусловно, второстепенной. “Догматы” коммунизма оставались незыблемыми, но все же, все же… Державная инерция русского самосознания пробила себе дорогу даже сквозь их откровенно русоненавистнические заросли. Это был первый признак того, что дни режима сочтены, сколь бы мощным и неколебимым не выглядел он со стороны»[973]. (Многократно возросшая роль РПЦ в постсоветское время характеризуется следующими данными: число епархий РПЦ к февралю 2010 года увеличилось до 160, количество монастырей – до 788, в том числе 386 мужских и 402 женских. РПЦ насчитывает 207 правящих и викарных епископов, 30 142 прихода, 28 434 священника, 3625 диаконов[974].)
В послевоенные годы широко распространились рассказы о том, что в нормализации государственно-церковных отношений в СССР большую роль сыграло пророчество митрополита Гор Ливанских Илии (Антиохийский патриархат). Согласно преданию, в декабре 1941 г., в тяжелейшие дни войны, митрополит молился за Россию перед иконой Божией Матери в древней пещерной церкви монастыря, расположенном в 60 км к северу от Бейрута в высокой скале («Монастырь Божией Матери, несущей свет»). «Спустившись в каменное подземелье… не вкушал пищи, не пил, не спал, а только молился… через трое суток, в огненном столпе явилась ему Сама Матерь Божия и объявила, что он как истинный молитвенник и друг России, избран для того, чтобы передать определение Божие этой стране. Если это определение не будет выполнено, Россия погибнет». Определение было таким: «Должны быть открыты по всей стране храмы, монастыри, духовные академии и семинарии. Священники должны быть возвращены из тюрем. Ленинград не сдавать, но обнести город Святой иконой Казанской Божией Матери. Потом икону везти в Москву и совершить там молебен, и далее везти ее в Сталинград». Митрополит связался с главами РПЦ, написал им о повелениях Божией Матери. Полагают, что о письме доложили Сталину и советовали поступить согласно предсказанию. Сталин прислушался. Пророчества сбылись. В 1947 и 1948 годах Илия посещал Россию, ему были оказаны торжественные встречи, вручены ценные подарки[975]. К нашим дням положительную реакцию Сталина на видения арабского митрополита, точно так же как и его поездку в октябре 1941 года с покаянием к святой блаженной старице Матроне Московской, ставят под сомнение и относят к разряду сказок, рожденных глубокой верой народа в чудесное избавление СССР от гибельной военной напасти. «Самое же главное чудо сороковых годов, – пишет известный светский и церковный ученый А. В. Кураев, – очевидно и неоспоримо: наша Родина выстояла и победила». Соглашаясь с маршалом Д. Т. Язовым, добавляет: «Войну выиграли безбожники, но с помощью Божьей»[976].
Границы отступления в духе «националистического нэпа»
Любовь к Родине, ненависть к врагу, вера в победу, патриотизм и героизм советского народа были ведущими темами произведений литературы и искусства. Советская литература еще до начала Великой Отечественной войны, по словам А. Н. Толстого, «от пафоса космополитизма пришла к Родине». Война многократно усилила эту патриотическую тенденцию в публицистике и всей художественной культуре. Публицистика А. Н. Толстого, М. А. Шолохова и И. Г. Эренбурга, лирика К. М. Симонова, А. А. Суркова и А. Т. Твардовского, симфонии С. С. Прокофьева и Д. Д. Шостаковича, песни А. В. Александрова, Б. А. Мокроусова и В. П. Соловьева-Седого, картины С. В. Герасимова, А. А. Дейнеки поднимали моральный дух советских граждан, развивали чувство национальной гордости, укрепляли настроенность на победу.
Воспитание у советских людей чувства ненависти и мести средствами публицистики, кино, всей системой политико-воспитательной работы, особенно поощряемое на первых этапах войны, выражалось в призывах: «Смерть немецким оккупантам!», «Убей немца!». Ненависть к врагу воспитывалась целенаправленно. Писатель-фронтовик Даниил Гранин в этой связи говорил: «Мы встретили войну безоружными не только в смысле оружия, мы морально были безоружны… Немцы были нашими, казалось бы, союзниками, Германия казалась ближе, чем Англия, Франция, тем более – Америка. И, когда началась война, мы должны были стрелять в немцев, к чему не были готовы морально, а они были готовы – потому что пришли в дикую Россию, где жили недочеловеки, низшая раса, которую можно было уничтожать. Я помню первого пленного – это был младший офицер. Мы говорили ему, что мы братья, напоминали имена Карла Либкнехта, Розы Люксембург, Эрнста Тельмана… Нам было очень трудно найти в себе ненависть, но немцы очень быстро нам в этом помогли – они вешали, убивали, сжигали деревню за деревней. Но пока мы не возненавидели по-настоящему, не могла начаться настоящая война»[977].
Проводя работу по воспитанию ненависти к фашизму, советские пропагандисты всеми средствами нагнетали критически-негативную характеристику германского государства и его армии. И, напротив, побуждая граждан СССР защищать его от врага, усиливали апологетику советского общества, выделяли и поддерживали достоинства его защитников, замалчивали недостатки. Однако нагнетание ненависти имело свои пределы. На заключительном этапе была дана установка на сдерживание крайностей с тем, чтобы ненависть к врагу не вылилась во всеобщую слепую ярость ко всему немецкому народу[978]. И действительно, уравнять воинов-освободителей с фашистской ордой было невозможно. В Германию пришли бойцы, видевшие катастрофические последствия нацистской оккупации в СССР. На своем пути они постоянно наблюдали картины разрушенных городов, сожженных деревень, забитых трупами колодцев и других неслыханных злодеяний захватчиков на советской земле. «Германия подвергалась не только военному разгрому. Она была отдана на милость победного войска. И народ Германии мог бы пострадать еще больше, если бы не русский национальный характер – незлобивость, немстительность, чадолюбие, сердечность, отсутствие чувства превосходства, остатки религиозного и интернационалистического сознания в самой толще солдатской массы. Германию в 45-м году пощадил природный гуманизм русского солдата…»[979] «При любом отношении к социализму невозможно опровергнуть тот факт, что он не провозглашал национальной исключительности, не ставил соседние народы рангом ниже, не взывал к темным инстинктам крови, не порождал спесивого высокомерия»[980].