Александр Вдовин – Русская нация в ХХ веке (русское, советское, российское в этнополитической истории России) (страница 64)

В августе – сентябре 1942 года фашисты забросили в республику 4 диверсионные группы (76 человек). Возглавлял десант бывший офицер царской армии, капитан абвера Осман Губе (Саиднуров), аварец, сын владельца мануфактурной лавки и кандидат на роль начальника политической полиции на Северном Кавказе в случае победы немцев. Группы имели целью устроить саботаж в тылу, взрывать мосты, дезорганизовывать снабжение, формировать банды, в конечном счете, как показывал арестованный в январе 1943 года О. Губе на допросе, захватить власть в Пригородном, Галанчожском и Галашкинском районах. Кстати, он удивлялся недовольству чеченцев и ингушей, которые, по его четырехмесячным наблюдениям, при советской власти жили «гораздо лучше, чем в дореволюционной России… что бросалось в глаза мне, вспоминавшему тяжелые условия и постоянные лишения, в которых обретала в Турции и Германии горская эмиграция»[954].

С 3 августа 1942 года по 20 января 1943 года действовал Карачаевский национальный комитет, созданный лидерами «сил сопротивления советам». Комитет активно вел работу по вербовке агентуры и бандформирований. Они осуществляли террористические акты, подрыв хозяйства, включались в полицейский аппарат, организовали в январе 1943 года восстание в Учкулановском районе. На территории Кабардино-Балкарии, оккупированной в августе 1942 года, в 1943 году действовали 44 террористические антисоветские группы[955].

По данным Отдела борьбы с бандитизмом НКВД СССР, в 1941–1943 годах были ликвидированы по Союзу СССР 7163 повстанческие группы общей численностью 54 130 человек, из них на Северном Кавказе – 963 группы (13,5 %), 17 563 чел. (32,5 %)[956]. Лидирование Северного Кавказа в антисоветском повстанческом движении явилось одним из доводов в пользу постановления ГКО от 31 января 1944 года о депортации чеченцев и ингушей и ликвидации Чечено-Ингушской АССР. За годы войны это был уже четвертый случай ликвидации советского национально-государственного образования (в 1941 г. были выселены немцы Поволжья, в 1943 г. карачаевцы и калмыки)[957]. Все это никак не противоречит исторической правде о том, что призванные в РККА многочисленные представители «репрессированных народов» героически сражались на фронте за будущее своих народов и за свою общую Родину – СССР.

Легализация церкви – националистическая реформа?

Тяготы войны, утраты и лишения оживили религиозные настроения в народе, он открыто потянулся к церкви. Власть высоко ценила ее патриотическую деятельность по сбору денежных средств и вещей для нужд фронта. Она делала все новые и новые шаги к признанию важной роли церкви.

Советскую кинохронику, посвященную победам Красной Армии в битве под Москвой в декабре 1941 года, открывали немыслимые еще недавно кадры: колокольный звон московских церквей; крестный ход, возглавляемый православным духовенством в полном облачении с высоко поднятыми крестами; встречи армейских колонн в освобожденных городах местными жителями с иконами; солдаты, осеняющие себя крестным знамением и прикладывающиеся к святым образам; освящение танковой колонны, построенной на пожертвования верующих.

10 марта 1942 года решением Политбюро ЦК ВКП(б) Наркомату внутренних дел было поручено «принять необходимые меры к обеспечению издания Московской патриархией книги-альбома “Правда о религии в СССР”»[958]. Основанием для принятия решения стало спецсообщение Л. П. Берии И. В. Сталину о том, что открытие православных храмов на оккупированной территории способствовало привлечению населения на сторону германских властей. Издание было осуществлено типографией практически прекратившего существовать Союза воинствующих безбожников летом 1943 года. Тираж (50 тыс. экземпляров) предназначался, главным образом, для пропаганды в США, Великобритании и других зарубежных странах[959].

В книге, получившей название «Правда о религии в России», говорилось о полной свободе вероисповедания в СССР, отмечался традиционный патриотизм Русской православной церкви от Александра Невского до наших дней, подчеркивалась тесная связь между русским народом и его церковью, говорилось о необходимости обращения к Богу, так как только Его помощь может обеспечить победу.

В марте 1942 года в Ульяновске был созван первый за время войны Собор епископов. На нем была рассмотрена ситуация в Русской православной церкви и осужден епископ Луцкий Поликарп (П. Д. Сикорский) за сотрудничество с фашистами и восстановление на оккупированной немцами территории неканонической Украинской автокефальной церкви.

Весной 1942 года власти официально разрешили религиозное празднование православной Пасхи. Пасха была ранней, и праздник начинался в ночь с 4 на 5 апреля. Немцы к этому времени были отброшены от Москвы на сто с лишним километров. Наши войска после наступательных боев перешли к обороне. Победа под Москвой всколыхнула страну, вселила надежду и уверенность в возможность разгрома столь могучего и свирепого врага. Однако надежд было все-таки больше, нежели уверенности и потому каждая капля военного счастья воспринималась людьми с мечтой о будущей окончательной победе. В этих условиях решение Сталина о легализации праздника было как нельзя своевременным. Помимо большого общественного, политического резонанса, морально-психологического воздействия на русского человека, оно позволило высшему руководству страны и лично Сталину убедиться в потенциальных силах нации, почувствовать тот запас энергии, которым обладал русский народ после тяжелейших поражений и страданий 1941 года. Празднование неимоверно укрепляло веру православных в торжество Спасителя, а значит и нашу неизбежную победу[960].

В том же году был сделан еще один шаг к признанию роли церкви. 2 ноября 1942 года один из трех высших иерархов РПЦ, митрополит Киевский и Галицкий Николай (Б. Д. Ярушевич), управляющий Московской епархией, был включен в Чрезвычайную государственную комиссию по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Большое значение имело осуждение руководством церкви представителей духовенства, сотрудничавших с оккупантами. Как «изменники веры и отечества» были осуждены митрополиты Сергий (Прибалтика) и Алексий (Украина), архиепископ Филофей (Белоруссия) и другие иерархи церкви. Это не могло не сокращать общих масштабов коллаборационизма на оккупированных территориях[961].

4 сентября 1943 года состоялась встреча Сталина с митрополитами Сергием, Алексием и Николаем, во время которой был очерчен круг неотложных вопросов и решений для нормализации государственно-церковных отношений в СССР. Сразу же после встречи патриархии был передан особняк (Чистый переулок, дом 5), занимаемый ранее германским послом Ф. Шуленбургом. 8 сентября был созван Архиерейский Собор для избрания патриарха, престол которого пустовал со дня смерти Патриарха Московского и всея России Тихона (В. И. Беллавин) в 1925 году. 12 сентября Архиерейский Собор в составе 19 иерархов (3 митрополита, 11 архиепископов и 5 епископов) избрал митрополита Московского Сергия новым Патриархом Московским и всея Руси. Затем Сергий уже в новом качестве объявил об образовании совещательного органа при патриархе – Священного синода из трех постоянных и трех временных членов. Собор принял актуальный для военного времени документ, в котором говорилось, что «всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик – лишенным сана». Не менее значимым было обращение Собора к христианам всего мира с призывом «объединиться во имя Христа для окончательной победы над общим врагом»[962].

8 октября 1943 года был образован Совет по делам Русской православной церкви при СНК СССР. С конца года открываются для службы храмы, растет число православных общин, возвращается из лагерей репрессированное духовенство. 28 ноября 1944 года было принято правительственное решение об открытии православного богословского института и богословско-пастырских курсов для подготовки кадров священнослужителей.

По мере освобождения советских земель от оккупантов в лоно РПЦ возвратились монастыри и храмы, в большом количестве открытые по разрешению немецких оккупационных властей в целях противопоставления их советской власти. Всего за три года на занятой гитлеровцами территории было восстановлено около 9400 церквей, более 40 % от их дореволюционного количества[963]. В то же время фашистское нашествие привело к разрушению 1670 православных храмов, 237 костелов, 532 синагог, 69 часовен, 258 других культовых зданий[964].

Религиозная свобода допускалась гитлеровцами, в принципе враждебными всякой форме христианства, временно. В июне 1941 года М. Борман, руководитель партийной канцелярии Гитлера, разослал всем гаулейтерам империи письмо, в котором говорилось, что «национал-социалистическое и христианское мировоззрения несовместимы… Интересам национал-социалистического государства соответствует содействие церковному партикуляризму, чтобы обеспечить руководство народом лишь со стороны партии»[965]. А в ведомстве рейхслейтера А. Розенберга был разработан «план национал-социалистической религиозной политики», целью которой было создание официальной, обязательной для всех граждан «государственной религии», которая должна вступить в силу «приблизительно через 25 лет» и привести к полному исчезновению христианских конфессий[966]. Однако первый этап религиозной политики гитлеровцев на оккупированной территории, продиктованный стремлением обострить противоречия между Русской православной церковью и советским государством, предоставив духовенству и мирянам свести счеты с богоборческой властью[967], оказал существенное влияние на отношения между государством и церковью. Вместо обострения они пошли к взаимопониманию и взаимной поддержке.