Александр Васильев – Два шага до рассвета (страница 20)

Фары пробивали пелену пыли, поднятую маматовским автомобилем. Владимиру казалось, что постепенно она становится гуще, и радостное чувство наполняло тело. Внезапно красные огоньки прыгнули в сторону, Маматов сошел с трассы, надеясь скрыться от преследователя в необъятных степных просторах.

Машина скакала как бешеная. Владимир несколько раз бился головой о потолок. Рискуя перевернуться, он все глубже утапливал педаль акселератора, безжалостно давя кусты саксаула.

Что-то непонятное засветилось впереди. Подъехав ближе, Владимир различил заднее стекло универсала, торчащее из земли. Нижней части автомобиля видно не было, словно на две трети он уже провалился в преисподнюю вместе со своим хозяином.

Владимир выбрался из машины. Бежевая «Нива» висела поперек оврага, уцепившись за его стенки. Часть передка и бампер врылись в сухую землю, не позволяя машине провалиться глубже. Одна фара потухла, но другая продолжала гореть, откуда-то из недр земли высвечивая страшную могилу. На вздувшемся капоте тускло мерцали осколки лобового стекла.

Владимир спустился вниз, открыл левую дверцу. Перед ним появился экс-майор, застывший в нелепой позе. Он выволок грузное тело из кабины и положил на дно оврага. Маматов начал издавать странные звуки, напоминавшие змеиное шипение. Владимир прислушался. Маматов едва слышно хрипел, не то вбирая, не то выдыхая воздух. Владимир на ощупь расстегнул на нем рубаху, выкарабкался наверх, в своей машине отыскал спички.

Когда вспыхнул огонек, из темноты выступило перепачканное кровью лицо с остекленевшими глазами и перекошенным ртом. Спичка погасла, обжигая дрожащие пальцы.

Владимир отполз в сторону. Его тошнило.

7

— Аршак Акопович, я вам все-таки настоятельно рекомендую лечь в больницу, — сказал доктор, укладывая инструменты в большой чемодан-«дипломат». — Поймите, что оставаться в таком состоянии без квалифицированной медицинской помощи более чем легкомысленно. Я не хочу вас излишне запугивать, но возможен рецидивный приступ.

Казарян лежал на кровати и смотрел в потолок, казавшийся сферическим в результате игры света двух настенных ламп. Он слышал слова доктора, но сознание не реагировало на них. Высказанное предложение было неприемлемо. Доктор, обнадеженный молчанием больного, продолжал настаивать на госпитализации.

— Долго я вас в больнице держать не стану. Работа работой, но нельзя же настолько не щадить себя. Не забывайте, что нам не по двадцать лет. Как ваш лечащий врач, я вправе требовать от вас повиновения.

— Нет, — ответил Казарян, очнувшись. — Я не поеду. Я не могу.

Доктор вздохнул.

— Ну что с вами делать? Примите, по крайней мере, снотворное. Хороший сон поможет вам восстановить силы.

Казарян недоверчиво покосился на круглую таблетку, протянутую ему на чайной ложечке.

— Когда я проснусь?

— В десять часов утра или немного позже. Я вам гарантирую восемь часов чудесного целительного сна.

Казарян отвел в сторону руку доктора.

— Спасибо, Леонид Дмитриевич. Я засну сам.

Доктор развел руками. Таблетка вывалилась на ковер.

— Извините, Аршак Акопович, но такого несговорчивого пациента мне до сих пор встречать не приходилось.

Он захлопнул свой чемодан, щелкнул замочками.

— Отдыхайте, набирайтесь сил. Вам нужен абсолютный покой. Завтра я вас обязательно навещу. Спокойной ночи.

Доктор направился к выходу.

— Тома! Тома! — позвал Казарян жену, затаившуюся в углу комнаты. — Посмотри там в ящичке… Предложи Леониду Дмитриевичу.

Доктор протестующе замахал рукой.

— Нет! Не возьму! Если вы поедете со мной в больницу, приму ваш подарок. А так — нет.

Он вышел в коридор. Тамара последовала за ним.

Казарян прикрыл веки. Неприятная, обезоруживающая слабость ощущалась во всем теле, но сердце больше не болело. Ничего. Так держаться можно.

Он открыл глаза и увидел над собой лицо жены. Тамара укрывала его одеялом.

— Спи, Аркашенька, — ласково промолвила она. — Леонид Дмитриевич сказал, что сон для тебя лучше всякого лекарства.

Казарян погладил жену по щеке. Если бы не Тамара, сегодняшняя ночь стала бы, наверное, последней в его жизни. Что заставило ее проснуться? Ведь приступ начался так неожиданно. Он не сумел ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Сердцем услышала беду.

Чувство бесконечной признательности вдруг нахлынуло на него, вытеснив все другие чувства и мысли. Казарян улыбнулся, и на его глазах выступили слезы.

Подобное состояние он испытывал дважды, когда в период обострения болезни имел возможность убедиться в преданности и нежности своей супруги. Каждый раз он не исключал летального исхода и, подсознательно готовясь к смерти, проходил своеобразное мысленное причащение. Его «священником», символом святости и добродетели становилась Тамара. Аршак Акопович начинал сознавать колоссальную вину за страшный обман, которым он ежедневно опутывал жену. Глядя на нее печальными глазами, он словно просил извинения за многочисленные измены, которые в это время проносились в его памяти. В такие минуты, сам того не замечая, он переоценивал многие убеждения, всегда казавшиеся бесспорными.

Но именно эти размышления гнал от себя Казарян, стараясь поскорее забыть о них, когда окончательно поправлялся после приступов. Он не мог сойти с наезженной дороги. Снова засыпала совесть, разбуженная экстремальной ситуацией.

«Узнать бы, — подумал Казарян, — что ей известно о моей настоящей жизни. Как она объясняет стремительный рост благосостояния нашей семьи? Она ничего не знает про аферы на базе, но ни разу не поинтересовалась, откуда взялось все это. Ведь понятно, что мы живем не на одну мою зарплату. Может быть, она просто боится задуматься над этим?»

Тамара лежала поверх одеяла, укутавшись в байковый халат. Казарян слышал ее дыхание с жалобными, как у щенка, всхлипываниями. Лицо жены растворялось в темноте, и он не столько увидел, сколько представил выражение тревоги, застывшее на нем.

Казарян сел на кровати, ногами нашарил тапки, встал, достал из шкафа клетчатый плед, осторожно, чтобы не нарушить хрупкий сон, накрыл жену, подойдя к окну, приоткрыл форточку.

Свежий воздух влился в комнату. Казарян несколько раз глубоко вздохнул и приложил руку к левой стороне груди.

В мокром асфальте отражался свет уличных фонарей. Черными дырами смотрели окна дома напротив. Тишину нарушал только шелест листвы старого тополя, росшего под их окнами.

Казарян посмотрел вверх.

Рваные облака, переползая серебряный диск луны, сливались с черным небом. Утро еще не подошло к Москве.

Он задернул штору и полез под одеяло.

Аршак Акопович познакомился с Тамарой в гостях у институтского приятеля. Оставался один день до сдачи сопромата, самого страшного экзамена за всю учебу в вузе. Он сидел тогда в полуобморочном состоянии на продавленном диване, а умница Андрей без остановки сыпал формулами и что-то чертил на грифельной доске. И вот… Вот тот момент, оставшийся в памяти на долгие годы: открывается дверь — и появляется Судьба.

Казарян видит ее сейчас так отчетливо, как будто это произошло вчера. В ту секунду в комнату заглянул соседский мальчишка. Он стерся во времени. Если бы Тамара не рассказала недавно, что комнату Андрея в огромной коммунальной квартире помог отыскать стриженый паренек, Казарян не вспомнил бы о нем. Да, мелькнула чья-то физиономия, но теперь он не видит ее. Перед глазами стоит только Судьба, в розовом платьице и белых носочках.

Не было, наверное, времени лучше, чем те безмятежные дни, когда каждый из них имел лишь по одной «ценности» — любимому человеку. Общим богатством была молодость, но ее удалось оценить лишь многие годы спустя.

Остались в прошлом длинные лабиринты коммуналки, серые котлеты из столовки, скрипучая тахта. Их сменили просторные холлы шикарной квартиры, заморские деликатесы, инкрустированные гарнитуры, дача, машина, магнитофоны. Росло количество мишуры, но одновременно таяло то самое главное богатство, а чем меньше оставалось его в запасе, тем сильнее осознавалась его подлинная ценность.

Зачем золото старику, стоящему на последней ступени жизни? Кому легче умирать — нищему в пустыне или богачу на кровати из слоновой кости? Сколько стоит год жизни? Сколько стоит молодость?

Казарян забрался рукой под пижамную куртку, постарался уловить биение сердца. Печальные мысли навеяли страх перед смертью.

Но согласен ли он променять свое нынешнее положение на молодость с условием переезда в так называемый «рай в шалаше»? — задал себе вопрос Аршак Акопович. Вряд ли. Слишком сильно возросли потребности. Не втиснуть их в убогую комнатушку коммунальной квартиры.

Время до неузнаваемости изменяет людей и внешне, и внутренне. Казарян не раз мог убедиться в этом на примере своих знакомых. Да и сам он, бесспорно, стал совсем другим. И потому казалось забавным, что практически не претерпели изменений жизненные принципы его жены. Тамара оставалась такой же бескорыстной и преданной, по-своему наивной, какой была в первые дни их знакомства. Она оказалась единственным примером нравственности, который был известен Казаряну. Он неоднозначно относился к такому феноменальному явлению. При разных обстоятельствах оно то радовало, то огорчало, то смущало Аршака Акоповича. Но чаще всего Казарян был все же удовлетворен, как он выражался, «состоянием прострации» своей супруги. Во-первых, он оказался застрахованным от семенных ссор; во-вторых, он всегда мог положиться на Тамару, не опасаясь удара в спину; в-третьих, она поддерживала в нем слабую веру в людское благородство, не давая возненавидеть человечество в целом.