Александр Васильев – Два шага до рассвета (страница 2)

Шестой отряд побрел в зону. Ткачук во все глаза смотрел на удаляющиеся спины. Хотелось броситься, замешаться среди них…

— Разобраться в два ряда! — раздалась команда. Перед заключенными появился замначлага по режиму Шурдукайлов.

— А ну, голубчики, выкладай, кто что припас, — раскатисто закричал он. — Лучше сами отдайте, а то нам собачек больно сердитых прислали — не откусили бы чего…

Капитан забавлялся, но каждая его фраза иглой впивалась в Ткачука. Он с ужасом смотрел на псов, сидящих с вываленными языками, на молоденьких солдат, отводящих глаза от выстроенных перед ними людей, на Шурдукайлова и все яснее чувствовал, что силы покидают его. Это заметил Сом. Повернув голову, он процедил сквозь зубы:

— Держись, Валет. Бог даст — пронесет.

Он замолчал, но потом добавил:

— Однако если что — молчи. Хоть здесь, хоть на воле — найду. Ты меня знаешь…

Шурдукайлов прогудел луженой глоткой:

— Панкин! На вторую шеренгу!

Один из солдат с собакой подошел к ряду, в котором между Сомом и Гулей сжался несчастный Ткачук. Немного отпустив поводок, Панкин скомандовал:

— Рада, нюхай.

Собака подбежала к крайнему справа человеку и, почти касаясь носом его штанов, громко потянула воздух. Это была сука с обычной для овчарок расцветкой — черная спина и светлое брюхо. Некоторая угловатость и неуклюжесть движений выдавали ее юный возраст. Тем не менее выучена она была на «отлично». Тщательно обнюхав одного, она переходила к следующему, сама тянула за собой проводника. Ее хозяин выглядел таким же угловатым и неуклюжим. Совсем мальчишеское лицо в рыжих веснушках под полями среднеазиатской солдатской панамы, не по размеру широкая гимнастерка, затянутый в талии ремень и белоснежный подворотничок — типичный солдат первого года службы. Он сдерживал Раду, стараясь сохранить то расстояние между ее носом и людьми, которое предусматривалось инструкцией.

Яростно дыша, собака обследовала председателя колхоза и сунулась дальше. Дальше стоял Сом. Здоровяк вылез вперед, нарушив строй, и Рада с азартом ткнулась ему в штаны.

— Ой! — вскрикнул Сом и громадной ладонью ударил ее по голове.

Собака от неожиданности отскочила назад, но тут же, зарычав, рванулась к обидчику. Панкин изо всех сил натянул повод. Рада, перебирая лапами, забуксовала перед Сомом. Тот еще раз ударил ее по голове. Она взвилась на дыбы. Из строя выскочил Гуля, загородив собой Ткачука.

— Убери собаку, шакал! — заорал он.

Загремел бас пахана, обращенный не то к собаке, не то к солдату:

— Тебе что — мозги вышибло?

Мгновенно подлетел Шурдукайлов:

— В строй быстро! Куда полезли? Назад!

Панкин оттащил взбесившуюся Раду, и Шурдукайлов наладил строй. В суматохе Ткачук оказался справа от Сома, рядом с бывшим председателем колхоза.

— Давай дальше, — приказал Шурдукайлов солдату, оглаживающему собаку.

— Товарищ капитан, ей бы малость успокоиться. Вон, посмотрите, вся шерсть торчком.

Шурдукайлов выругался.

— Головенко! — крикнул он.

Через секунду второй солдат стоял перед капитаном.

— Доработай ряд, — Шурдукайлов указал пальцем на Сома. — Вот с этого начни.

Головенко, приземистый, коренастый, с широкими грубыми ладонями, скомандовал хриплым голосом:

— Зевс, нюхай.

Здоровенный черный кобель с огромной головой, натягивая поводок, подбежал к Гуле.

— Вначале того, слева, — распорядился Шурдукайлов.

Головенко дернул поводок в сторону Сома. Зевс сунулся к здоровяку, потянул носом воздух, и вдруг зловещий рык вырвался из его пасти. Он бросился вперед и вцепился в бок Ткачука. Истошный крик жертвы слился с радостным хрипением пса.

Что-то заорал Шурдукайлов, нагнулся за вырвавшимся поводком Головенко. У Ткачука помутился взор. Последнее, что он увидел, теряя сознание, — урчащая звериная морда, вгрызающаяся в его тело…

Чудище жрало ребра, подбираясь к горлу. В стороне валялись ноги. Все внутренности уже были выедены и навсегда пропали в ненасытном чреве. Живой оставалась только голова с безумными глазами.

Ткачук проснулся. Чудище моментально исчезло. Фу, хорошо! Оно ело его не на яву! Но в который раз одно и то же. Стоит немного забыться — и кошмар начинается снова.

Он стал наблюдать за мухой, бегущей по потолку. Интересно, куда она упадет, если неожиданно умрет? На грудь, теперь — на подушку.

С соседней кровати поднялся худющий дед. В одних трусах, не надевая даже тапок, побрел в туалет. Черт бы их побрал. Положили рядом с дизентерийным дистрофиком. Как бы не заразиться.

В дверях дед натолкнулся на круглого человечка с шишковатой головой, неразборчиво выругался беззубым ртом, заспешил дальше.

Маруся подошел к кровати Ткачука.

— Как дела, Валет?

На этот раз он не корчил угрожающие гримасы. Наоборот, на лице озабоченность. Он выложил на тумбочку два яблока.

— Вот тебе. Витамины.

Маруся посмотрел на других больных и, сев на постель, тихо спросил:

— Следователь приходил?

— Шурдукайлов был, — так же тихо ответил Ткачук.

— Ты что сказал?

— Ничего.

— Когда еще придет?

— Не знаю.

Маруся пригнулся к Ткачуку.

— Ты вот что, Валет. Не вздумай нас закладывать. Сом не простит. Он сам так сказал.

Он выпрямился и уже громко, чтобы слышала вся палата, добавил:

— Ну, ты выздоравливай, поправляйся. Если кто будет обижать, только скажи. Голову открутим.

Дурак. Всюду прет из него показуха. Спросит Шурдукайлов: кто приходил да что говорил — вот и зацепил Марусю. А за ним Сома. Ведь этот колобок расколется после первой оплеухи. Зря ему Сом доверяет. «Жинка» из него, может быть, и первосортная, но мужик дрянной. Поначалу-то, как на зону попал, поганее его никого не было. Какой-то вечно грязный, затюканный, с синяком под глазом. Недаром ему первое прозвище дали — Чмо болотное. Это потом Маруся приблатнился, когда пахан его за собой закрепил. По неписаным лагерным правилам он стал фигурой неприкосновенной. Даже посуда у него своя, меченая. Ходит теперь Чмо бывшее, бубнового туза из себя строит. Быстро же он к новому положению привык. Скорее всего и жизни другой ему не надо. Возможно, только здесь, в лагере ощутил он превосходство над себе подобными и насыщается им, компенсируя старые обиды, а заодно и обиды будущие.

Когда Маруся ушел, Ткачук всерьез задумался над своим положением. Шурдукайлов не слезет, пока не дознается, откуда наркотики. Это ясно. Но выдавать пахана нельзя. Заложить Сома — все равно, что подписать себе смертный приговор. Зэковские правила запрещают доносить на «вора в законе». Что же делать? Молчать тоже нельзя — прилепят новый срок.

Ткачук хотел поудобнее повернуться, но почувствовал боль в боку. Из-за чего такая невезуха? Кто во всем виноват?

Его арестовали в чужой квартире, замели, как говорится, на месте преступления. Следователь долго не мудрил, и вскоре ташкентская тюрьма сменилась туркменской колонией. Внешне все справедливо, но Ткачук никак не мог успокоиться. Мучило не решение суда и даже не печальный вид Каракумов, а причина, занесшая его в квартиру.

Три года назад случилось Ткачуку навестить старого «корешка» — мастера по угону автомобилей. Пили втроем. Был там еще какой-то узбек с барскими замашками. Кем он приходится приятелю, Ткачук не спрашивал — не полагается. Посидели — разошлись, как будто вовсе не встречались. Вскоре Ткачук «прокололся». Карманная кража — дело пустяковое. Пустяковым будет и срок, но сидеть неохота. Он выкручивался как мог — все безрезультатно. Но вот однажды в кабинет следователя зашел солидный майор милиции. Поглядел на него Ткачук — обомлел. Тот самый узбек с барскими замашками. Майор меж тем следователя выставил и сам допрос повел. Без протокола. О том о сем поговорили, майор ушел. А через день следователь сообщил, что дело закрыто.

С той поры у майора милиции Маматова и карманника Валета наладилось своеобразное сотрудничество. Ткачук превратился в подручного самого что ни на есть официального лица, оказавшись в гуще событий на неизвестной ему странице преступного мира. Здесь никто не убегал от постовых милиционеров и не прятался на «малине». Действующие лица с этой страницы каждый день ходили на работу, а иные даже ездили на служебных машинах. Они носили дорогие костюмы, белые сорочки и галстуки. Их дети учились в престижных вузах. Они были на удивление спокойны за свой завтрашний день.

В ту злосчастную квартиру Ткачук полез по заданию Маматова. Наставления показались несколько странными — не брать ничего, кроме черной папки, запрятанной за книжным шкафом в большой комнате. Его накрыли в тот момент, когда пальцы нащупали кожаный переплет. Слишком бдительными оказались соседи.

На допросе Ткачуку стало известно, что квартира принадлежит начальнику управления Госстраха Ходжаеву, на пару с которым Маматов совершил несколько преступлений. Удивлению не было предела. Майор собирался обворовать своего закадычного друга. Зачем понадобилась ему черная папка? Скорее всего распадалась их шайка — требовалось убрать компрометирующие документы.

Ткачук не выдал своего покровителя. Все надеялся, что Маматов поможет отделаться условным осуждением. Сволочь! Вот кого бы собаками потравить — тут действительно есть за что.

Шальная мысль, которую он вначале отбросил, вернулась снова. Назойливо завертелась в голове. В самом деле, что, если подсунуть органам какое-нибудь маматовское дело, где сам Ткачук принимал пассивное участие. Начнутся проверки, следственные эксперименты. Может, и наркотики забудутся, а если нет — наплевать, хоть отомстит гаду. Ведь это Маматов, по существу, упрятал его за решетку.