Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 70)

Да, его грубыми устами говорил сам коммунизм, самое высокое и большое дело.

— Я готов рискнуть жизнью, пожалуй, даже умом-разумом во имя интересов страны. Но мне, естественно, не хотелось бы пропадать зазря. Поэтому я требую некоторых разъяснений от товарища из Кремля. Считайте это последним желанием.

Помощник генсека минуту пошептался с Бореевым, и тот, видимо, объяснил, что я являюсь ценным кадром, с которым необходимо обхождение.

— Хорошо, товарищ майор, задавайте свои вопросы, — визитер не соблаговолил развернуть свою бесприметную физиономию в мою сторону.

— Вы сказали, что кто-то из высшего руководства получит научным образом выработанное лидерство. Но у нашей страны уже есть испытанный лидер, Юрий Владимирович Андропов, генеральный секретарь ЦК КПСС.

Опять театральная пауза.

— Я не уполномочен обсуждать таких вещей. Могу только напомнить, что и Юрий Владимирович не вечен.

Да, похоже, ГБ и ЦК не считают, что свет клином сошелся на товарище Андропове.

— Но даже если генеральная репетиция завершится успешно, все равно распространять результаты эксперимента на целую страну — это рискованно. Неужели нет другого выхода?

Помощник генсека поднялся, показывая, что мое время истекло. А Бореев дружески взял меня под руку.

— Пойдемте, Глеб Александрович, я продемонстрирую вам план предстоящего эксперимента. Вы убедитесь, что он до смешного безопасный.

— А на мне от такой безопасности не вырастет обильный урожай из почек и слизней? Небось, собираетесь за мой счет выполнить продовольственную программу?

Сайко отделался легкомысленным хихиканьем, а Бореев принялся растолковывать, как троечнику, выводя меня в коридор.

— Мы нашли и неоднократно опробовали гармоническую группу совершенно безопасных матриц. Они хоть из разных домов, но органично сочетаются друг с другом, так сказать комплементарны. Вся группа получила прозвище «пирамида». Забавно, да? Она вызвает цепную реакцию подчинения, горизонтальный и вертикальный резонанс, который распространяется на все контактирующие метантропные матрицы…

— Очень вдохновлен. Значит, вы уверены, что ваша «пирамида» вызовет подчинение именно мне. А, кстати, кто мне будет подчиняться? — поймал я ученого на слове.

— А хотя бы органы вашего родного тела, — мудрец засмеялся. — Если серьезно, «подчинение» будет холостым. Мы просто произведем замеры состояния Ф-поля, и все тут.

Так я и поверил. На генеральных репитициях в нашем ведомстве ничего холостого не бывает.

Навестить Москву меня уже не пустили, предпочли держать на коротком поводке. А вместо этого отправили в один из опустевших боксов. По всему чувствовалось, что боец я все-таки одноразовый.

Апсу больше носу не показывал — испугался, наверное, наружних и внутренних ударов или копил силы для решающего момента.

Я не был в курсе, когда начнется «раздражение» Ф-поля. Когда от меня отправится на «ту сторону» вертикальное резонансное возмущение. Когда оно запрыгает с уровня на уровень, с физического на кварково-гравитонный, далее на суперстринговый и так далее, когда доберется до самого девятого неба, до Поля Судьбы. Когда я стану аппетитной приманкой для матриц «пирамиды».

Считается, что почетно быть первым. Даже если ты играешь роль Белки и Стрелки. Может, наше стремление к «первости» тоже от демонов?

Хронометры в моем уютном боксе отсутствовали. Впрочем, я догадался, что вечер наступает и солнышко тикает, когда медсестра помогла мне уколом успокоительного.

Укол не слишком наполнил меня покоем. Эх, если бы все делалось с наскока, на «даешь!» и «ура!». А так у меня в голове снова, как цыплятки, вылупляются сомнения насчет нашего высокого дела. Наверное, не ниже оно, чем иногда кажется. Только вот мы, не покладая моральных и физических сил, приманиваем потусторонних кощеев. А они перво-наперво покончат с той человеческой волей и тем человеческим разумом, которые могут им помешать. Помешать их паразитизму на наших судьбах и энергиях.

Можно, конечно, сказать, что нам плевать на паразитизм, что для нас важнее удержать колосс державы на ногах, обутых в кирзовые сапоги.

Да и Бореева нельзя по-простецки обозвать резиновым изделием. У него осталась доля нормальной человеческой разумности, которая считает, что Отверженные вовсе не желают побаловаться нами. А если и побаловаться, то лишь во вторую очередь, а в первую — упорядочить и объединить наши судьбы, сделать изо всей страны прекрасный симфонический оркестр.

Достаточно припомнить, что усатый вождь забрал себе волю целого народонаселения плюс сгреб судьбы всех «сестер и братьев» в свою охапку. Конечно, он стер в порошок, не моргнув глазом, несколько лишних миллионов душ, но ведь врага-супостата побил.

Но почему-то такой пример не слишком вдохновляет. Ведь так и норовишь зачислить себя в ряды этих списанных в утиль миллионов. Хотя, по идее, предстоит мне сейчас примерить усы вождя.

Стена в моем боксе становилась все прозрачнее, превращаясь в радужную капель, за которой маячили танцующие тени. А потом завеса еще более истончилась, и меня легко, как осенний листик, пронесло сквозь нее.

Сперва я увидел, что неподалеку от меня, утопив задницу и спину в мякоти кресла, располагался тот самый выдвиженец руководства, потенциальный цезарь, будущий командир, грядущий любимец как седовласых, так и патлатых, как очкариков, так и мозолеруких, как чекистов, так и диссидентов. Ради него, значит, огород городили со всеми этими экспериментами. Я высмотрел у молодого (условно) лидера странную отметину там, где лоб окончательно переходит в макушку. Расплывшаяся печать Энлиля? А еще за мной приглядывал, но только с почтительного расстояния, человек, знакомый по портретам и нескольким торжественным собраниям, — Юрий Владимирович собственной значительной персоной.

Облики вождей недолго занимали меня, потому что по краям нашего, в общем-то небольшого мирка, похожего на пирог, возникли гигантские персонажи Поля Судьбы. Вначале я еще различал фигуры — и даже скрюченные пальцы одного, и острый подбородок другого, и бултыхающиеся груди третьей. Само собой, что все эти причиндалы были огромными, не то слово. Отсюда у меня и страх, и бздение перед непреодолимой силой. Потом фигуры стали все более расплываться, завихряться. Они огромными смерчами втягивали наш мир вместе со всем народным хозяйством и надвигались на меня. Как ни странно, страх от этого даже поубавился.

Вихри вблизи выглядели просто гармоническими переливами света и радужными пузырями. Все это завораживало и внушало благостное умиротворение.

Я с охотой погрузился в приятное мерцание и вновь увидел дорогу на бойню и башню Нергала, его красный храм с серебряными рогами «всех насажу» и золотое внушительное извание с огромными провалами глаз. А затем почувствовал себя — нет, не одним из тех человечков, что покорно бредут на заклание, пытаясь спасти свой род и свой город от ярости демона.

ОН пригласил меня стать вождем вместе с ним. Я согласился попробовать — почему нет. Хорошо было оказаться заодно с ним. Он называл себя смертью, дисциплинирующей и несущей прогресс. Я летел вместе с ним, похожим на птицу-стервятника, зорким глазом вычленяя из серого пейзажа свою добычу. Она давала знать о себе сладким запахом разложения души и тела. А какой у них был замечательный вкус!

Мы парили над Москвой, глядя на беспорядочно снующих внизу человечков. Хитросплетение их судеб выглядело бестолковым. Ни вместе, ни по отдельности они не оставляли отпечатка в истории. Но одного нашего дыхания, дыхания дисциплинирующей смерти было бы достаточно, чтобы направить все судьбы в общее русло, к единым целям. Мы уже приготовились дыхнуть. Но тут случилась какая-то мельтешня с восприятием…

И я оказался на веранде Саидовского дома, где кушал плов под бренчание домбры. Перед нами цвела беседка, овитая виноградной лозой, а за ней пестрел садик. Потом пейзаж заплыл туманом, а когда немного прояснилось, то сад стал в сотни раз просторнее и цветистее. Он раскинулся на десятках террас. Кроны деревьев, — магнолий, кипарисов, дубов, — скрывали и затеняли бассейны, портики, галереи, искусственные гроты и прочие достопримечательности. У подножия террас была мощная стена с квадратными башнями, а дальше расстилался город. Приземистый, огромный, похожий на пчелиные соты. Вавилон, что ли?

Я опять же был приглашен подключиться к Саиду-Белу, и мы спустились вниз, растворяясь по дороге в тумане. Мы невидимыми щупальцами проникали в каждую клеточку города, в каждое жилище, в каждую душу. Теперь во всякую ячейку вливалась наша воля, направляя ее судьбу. Мы лепили клеточки герода, стирали их в порошок, жертвовали ими, заселяли, опустошали и посылали на фиг. Каждая ячейка насаживалась, как бусинка, на ниточку предписанной судьбы. Приземистый город с радостью отдавал лишнюю энергию, благодаря которой расцветал клевый сад на вершине холма. Намек на цветущий сад коммунизма?

Туман менял очертания города, и казалось, что мы имеем дело уже не с Вавилоном, а с Москвой.

И вдруг по зыбким улицам пронесся тоскливый шакалий вой. Апсу наконец поднакопил силенок, чтобы проявиться в виде звука. Кажется, он хочет навести какой-то шухер. Где же я все-таки — наверху, с вождями, или внизу, с теплыми комочками плоти и разума, копошащимися в ячейках распластанного города?