Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 28)

Серега, который все пытался узнать, за какую команду болеет Хася, наконец бросил свои потуги и иракцем занялся я.

Выяснилось, что он родом с юга. Шиит? — полюбопытствовал я, памятуя что в Нижней Месопотамии проживают преимущественно приверженцы имамов. Однако Хася вероисповедально был суннитом, причем свежеиспеченным и довольно формальным. Родился наш Абдалла Хасан в семье сектантов-мандеев. (На наш слух название секты звучало не слишком благозвучно, чем воспользовался Серега, который стал прозывать Хасана «сыном Манды».) После того, как его родителей съели какие-то волки, попал Хася на север, записался там в сунниты. Южане-шииты теперь ему не свои, впрочем, они и раньше были чужими. Мандеи — негустой народец, помещающийся при полном сборе на стадионе «Лужники», они — самые прямые пра-правнуки вавилонян, их чудаковатая религия чудом не растворилась до сих пор в мусульманском море, язык же — еще большее чудо — не сменился арабским, а остался арамейско-вавилонским. Вообще, несмотря на всю трепливость Хасана, выжать что-либо по поводу религии его детства удавалось с трудом. (Арабы вообще такие, говорят лишь о том, о чем хотят.) Я узнал лишь, что мандеи до сих пор поклоняются семи планетам.

Когда Хася усвоил, что, в отличие от Сереги Колесникова, я не желаю выведать в каких позах он сношается со своими женами, то сообщил некоторые сведения из их главного Писания, которое бесхитростно зовется Сокровищем, и прочих таинственных книг. Все наши души, оказывается, как шарики на резиночках, выпадают из Великого Ума (Мана-Рабба). Там они пребывали в обществе солнечного бога Шам-Шемира и небесного управителя Юшамина, распоряжающегося источниками света, сидючи под сенью соединенного древа познания и жизни со звучным именем Манда-ди-Хайа. Как выпадают, так и увязают по уши в гнусно-материальном болоте, из которого их может вытащить только Иоанн Креститель с небесным Иорданом впридачу.

Под мандейские песнопения Хасана — для него грустные, а для нас смешные — мы въехали в зону эпидемии. Согласно законам природы, весенний паводок как раз достиг кульминации, и по сторонам от дороги виднелись крыши полузатопленных-полуплавающих деревень. Их мы проследовали без остановки, а якоря бросили только в селении, где можно было уже прогуляться по грязи в высоких сапогах. Для подкрепления нас сопровождал на своем «козле» человек из районной администрации — нахии.

Заляпанная болотной жижей толпа сразу окружила наш караван: где, мол, американские доктора? А как узнали, что американцев нет и в помине, то в стекла наших машин полетели куски, так сказать, аллювиальной почвы, комья осадочных пород и какое-то откровенное говно. Тут Хася дал несколько очередей поверх дурных голов из своей машинки «Ингрэм М10», которая до сей поры аккуратно висела у него под плащом. Отчего головы, желая сохранить свои скудные мысли от пуль сорок пятого калибра, въехали в плечи. А Колесников, желая поиграть силушкой, столкнул лбами двух особо недовольных граждан. Затем поднялся на крышу вездехода в аккуратном слегка забрызганном костюмчике представитель районных властей и произнес горячую вразумляющую речь — дескать, приехали советские врачи, которые не хуже, а лучше американских. За хорошую психомоторику господину-товарищу из «нахии» мы уже сунули сотню баксов, и ныне он их старательно отрабатывал.

Толпа, жалобно смотрящая красными конъюнктивитными глазами, принялась выстраивать очередь к автобусу. Причем мужчины в расцвете лет отгоняли молодежь в самый ее конец бесцеремонными пинками и тумаками, однако старичков, скрипя зубами, пропускали вперед. Правда, старейшины тоже сквернословно спорили, кто из них древнее, мудрее и кому больше надо, пока Хася не прошелся со своим «Ингрэмом» и не выстроил дедулек — кажется, по росту. С крыши вездехода я наблюдал быстрое движение очереди внутри залепленного грязью автобуса.

Процедура выглядела просто. Толстый доктор беглым скучным взглядом озирал арабские «помидоры с морковками». Тут же посетители автобуса становились, как при досмотре, к борту — руки на него, ноги расставлены. В одну «булку» дюжий фельдшер закачивал, кажется, кубиков десять анальгина, во вторую другой медработник оперативно вдувал что-то еще. Работа спорилась. Но с последним уколом водитель стал резво заводить мотор.

Несмотря на слова и жесты благодарности от иракской общественности, оставление деревни советскими людьми слишком напоминало бегство.

— Удираем на всякий случай, — пояснил Остапенко, когда Хася вышел разрядить мочевой пузырь. — Если у наших есть эффективная вакцина, то ее вряд ли пустят в ход сразу — тут и Хуссейн может заподозрить, что мы всю эпидемию собственноручно организовали. Хорошие вакцины с ходу не появляются. Наверняка наши доктора кололи аборигенам такое, что результат «бабушка надвое гадала», ну и добавляли обезболивающее для поднятия настроения.

Так же мы сработали еще в паре деревень. В третьем селении нас даже встречали с песнями оптимистического содержания — похоже, что предыдущим пациентам мы не слишком навредили. Однако аборигены американцев по-прежнему уважали и желали заполучить их поскорее как самый первосортный товар.

В дальнейшем пути нашей «Василисы» и автобуса с советскими докторами расходились. Мы по разлившимся водам Евфрата устремлялись на поиски штатников, у которых теперь, по агентурным сведениям, тоже имелась амфибийная машина, «Икарус» же должен был мотаться по более сухим местам и дожидаться общего спада воды.

Благодаря разгулу каких-то природных и космических сил, паводок в этом году был крутой — на радость рыбкам и улиткам. Имелось и нам, где поплавать да пошлепать бортами на залитых водой просторах. Порой, при отрешении от логики, представлялось, будто мы очутились на самой середке моря.

— А ведь до Персидского залива еще сто двадцать километров, — заметил я в одну из остановок.

Мы прибились к тому, что напоминало коралловый островок, — пальмы, несколько хижин, — а на самом деле было незатопленными остатками деревни.

— У моих предков морской берег проходил именно здесь, — гордо высказался Хася. — Во времена Вавилонии не было еще никакой реки Шатт-эль-Араб. Благословенный Евфрат и мощный Тигр, не сливаясь, несли свои полные воды прямо в Нижнее Море. Тут поблизости шумел полста веков назад город-порт Эриду, где находилось святилище всеведущего бога мудрости Энки, а чуть подальше — Урук, владение светлой Иштар, управляемое царем Гильгамешем. Рядом с ним — Ур, там высилась башня-зиккурат лунного бога Сина. Из Ура родом Ибрахим…

— Ага, Абрам, по-нашему, — подключился Серега.

— От его чресел пошли два народа — все евреи и все арабы, от его мудрости и благочестия родились четыре веры — иудейская, христианская, ислам и субба, мандейская. Велик Аллах тем, что открывается рабам своим, освятило Аллаха милосердие Его.

— Воистину, — поддержал я.

— Ой, Глеб Анатольевич, сейчас прямо «алиллуйя» запоете. — издевательски заметил Серега.

— Кажется, жопу не просили высказаться, — откликнулся я и зыркнул на старлея свирепым глазом: мол, раз, бестолочь не можешь сам работать, так хоть не мешай.

В это время через верхний люк спустились поначалу грязные сапоги, а потом и подполковник Остапенко в целом.

— Товарищ Хасан, там несколько старых людей интересуются, скоро ли придет лодка с солью и керосином. Я хотел объяснить им, что после дождичка в четверг, но моего арабского не хватило.

Хася вылез успокоительно пообщаться со своими, а Илья Петрович, наконец, смог обратиться ко мне и Колесникову.

— Здесь видели вчера американцев на красивой синей амфибии, они провели медобслуживание и ушли на северо-запад, причем на большой скорости… Что-то не удается нам догнать их или даже засечь, несмотря на все маневры в этой луже.

— Товарищ подполковник, они ведь тоже не лыком шиты и не из полена вытесаны. Что их неприятности связаны с нами, штатники догадались еще в прошлую нашу поездку. После чего им осталось только организовать за нами слежку. Алаверды, так сказать, — тонко намекнул я на толстые обстоятельства.

— Я вот думаю, какая такая слежка, если тут ни проехать ни пройти? — бестолково возмутился Серега.

— Вы не думайте, Сережа, если не умеете. Но все-таки в Долгопрудном вас учили не только мух на лету ловить, — вставил я.

— Вам что, снова пять лет исполнилось, старший лейтенант Колесников? — пристыдил подчиненного Остапенко. — Людей на лодках мы не раз встречали, всякие там рыбаки-мудаки, среди них нет что ли агентов вражеских с передатчиками? Да через одного шпионы, понимаешь. И в деревнях может быть агентура. Сейчас уже кто-нибудь наяривает на рации вот даже в этом полузатопленном сортире.

— А чего ж ничего такого не пеленгуем? Мы ведь во всех диапазонах автоматически прослушиваем, — мужественно засопротивлялся старлей. — Между прочим, никакой болтовни в тех местах, которые мы навещали, переговоры иракских армейцев и то лишь пару раз засекали. А сейчас вообще на пятьдесят километров вокруг не фурычит ни один передатчик.

— Допустим, Колесников, что следит за нами спутник-шпион, — стал объяснять я, удивляясь своему позднему прозрению. — И с него хорошо различимы даже наши прекрасные одухотворенные физиономии. Так что ваш образ, товарищ старший лейтенант, давно уже знаком американскому Агентству Национальной Безопасности. И наверняка там на доске почета висит в виде глянцевой фотокарточки, а каждый проходящий реакционер ей честь отдает. Короче, бостонцы в курсе наших передвижений.