Александр Тюрин – Волшебная лампа генсека. Фюрер нижнего мира (страница 14)

Никита был слесарем-автомехаником и к тому же имел уже привод в вытрезвитель. Он понимал, чем дело пахнет, пытался вывернуться из своей кожаной куртки, чтобы дать деру, но менты тянули его еще за рубаху и штаны. Близился момент полного поглощения.

Не знаю, почему тогда я вмешался. Может, не понравились наглые торжествующие морды «коллег», может, Никита слишком напоминал жалкую рыбку, бьющуюся в сетях. Короче, мне сразу захотелось сделать что-нибудь неприятное товарищам правоохранителям. Я аккуратно подобрался к ним и незаметно уронил двадцатипятирублевую бумажку. Один из ментов быстренько накрыл ее ладошкой и стал поднимать, несправедливо полагая, будто она выпала из Никиты.

— Почему это вы отбираете деньги у товарища? — выступил я.

— А ты кто такой, мать твою так?

Я объяснил и показал, кто я такой. Менты несколько приссали и, когда я грозно поглядел не в их сторону, тихонько забились в свою конуру.

— Ну, бери свой четвертак и потопали, — сказал я взъерошенному страдальцу.

— Это не мой, не мой.

— Бери, сопливый, а не то сделаю больно.

Четвертной я, конечно, у него забрал обратно, но уже на улице. Однако Никита считал себя обязанным и клялся чинить меня всю жизнь бесплатно. Я, конечно, платил, но вот мне понадобилась услуга несколько иного рода…

Заглушив мотор, я пошевелил всеми внешними членами и внутренними органами своего тела — кажется, столкновение даром прошло. Потом вернулся к прежней наружности, вылез из машины и присобачил старые номера. Весь «макияж», свой и автомобильный, уложил в сумку. Как раз сзади отворилась железная дверь гаража, и появился Никита. Он обогнул жигуленок по кругу и убежденно произнес:

— Значит так, спланированная автокатастрофа. Сводил счеты с кем-нибудь из своих? Или обкомовцев?

От этого парня сейчас зависело многое — не подвело ли меня чутье, когда я его выручал?

— В нашей стране, Никита, обилие сведений может серьезно повредить здоровью и вызвать не только насморк. Я поломал машину, ты чинишь. Вот и все.

— Глеб, а ты ведь мужик «с тараканами», — бросил он мне в спину. — Или высоко взлетишь или глубоко упадешь…

— Люди перемещаются не только по вертикали, друг мой.

На работу я добрался трамваем. Пока сочинял свою аналитическую записку, узнал, что вновьприбывший Затуллин попал в аварию на улице Маяковского. Поскольку ремнем беспечно не пристегнулся, то угодил черепушкой в переднее стекло, водитель же помял себе о руль грудную клетку и заработал хлыстообразную травму. Он сейчас дома отлеживается, а Андрей Эдуардович с сотрясением хитрых мозгов — в больнице.

— С чего авария-то случилась? — невинным голосом поинтересовался я у Паши Коссовского.

— Да «жигуленок» их боднул, за рулем, наверное, кто-нибудь сидел с большого бодуна. Ну и удрал, само собой. Наш водитель успел только приметить, что это кремовая «двойка». Сам понимаешь, не ахти информация. Если сразу не поймали, то потом ищи-свищи.

— Да, кремовых «двоек» больше, чем дерьма. — сочувственно подтвердил я.

И одна из них — а именно моя — мирно стояла сейчас в гараже у Никиты. Тесть преподнес машину год назад, и правильно я поступал, что парковал ее на улице Воинова. Никто, собственно, и не видел, на чем я катаюсь из дома на работу и обратно. Если я вместе с Пашей и выходил из здания после окончания трудового дня, то он пехал на «Чернышевскую», а я говорил, что мне ближе до Финляндского вокзала.

Через неделю Никита вернул мне машину в полном ажуре, а еще через полмесяца я ее загнал какому-то грузину, как две капли похожему на портрет молодого Иосифа Виссарионовича. Мне даже как-то неловко было. Надюха против акта купли-продажи не возражала, все равно ее катал на себе подводник. Тем более, и срубленные бабки мы с женушкой честно разделили пополам.

Затуллин выписался из больницы через пятнадцать дней и умотал в Москву — долечиваться, затем в отпуск, а там уж его на какую-то другую ответственную работу перевели. Так что следующим явился совсем другой проверяющий-надзирающий — собутыльник Безуглова.

А тесть, когда я загнал «жигуленок», решил, что я совсем загрустил и запил, поэтому действительно помог мне перебраться в ПГУ. Сайко тоже содействие оказал. Но это было потом.

К Лизе я долго не наведывался. Боялся, что за мной «наружка» уже присматривает. Но, когда она получила разрешение отчалить, я к ней явился, только уже на троллейбусе.

— Исчезновение твоей машины и мой выезд как-нибудь связаны, Глеб? — полюбопытствовала женщина, приученная своей профессией ко внимательности.

— Не более, чем какой-то дым и какой-то огонь.

Я знал, что эта встреча самая распоследняя. Что мысли и чувства докторши с этого дня начинают разворачиваются совсем в другую сторону. И что я — в представлении Лизы — стану частицей другого, уплывающего вдаль, наверное, жутковатого мира. И что в финальные дни Лизиного пребывания в городе Ульянова-Ленина вокруг нее будет вертеться много людей, с которыми я не желаю пересекаться — например, потому что некоторые из них, наверняка, болтаются на ниточках у нашей конторы.

Я был почти уверен, что зашел в своей помощи слишком далеко. Мне казалось, что мои действия уже граничат с предательством. Пострадали люди-товарищи, которые делали совместно со мной одну большую работу, причем из-за не слишком обоснованных моих страхов за любовницу и ее дочку. Елки, да не бореевский ли эксперимент расшатал мою психику, доселе крепкую, как бревно?

Сейчас Лиза уматывает к хорошему ли, плохому, но своему мужу, папаше ее ребенка, и становится жительницей чужой, враждебной страны, женщиной чужого, враждебного человека. Да и «совенку» вскоре никакой дядя Глеб не понадобится, он расплывется и вымоется из ее памяти уже через полгодика.

— Представляю, что сейчас варится в твоей голове, — проявила умственную зоркость Лиза. — Ты, наверное, здесь уже не возникнешь до моего отъезда.

— Наверное, миссис Роузнстайн. Это может повредить нашему счастью. Так или иначе.

— Любовь кончается, Глеб?

— Теперь, когда я набрался столько всякой мистики, то выскажусь, что ничто не кончается, а лишь переходит в другое измерение. Хотя бы в подсознание, сны… Да что мы грусть-тоску на себя навеваем с упорством, достойным лучшего применения. У тебя ведь начинается новая жизнь с новыми ощущениями, надеюсь, недурными. Запад-то еще долго будет тлеть-загнивать… Может, и я переберусь на более интересную и замечательную работу.

— Вдруг тебя пошлют отравить водопровод в Вашингтоне, например, дезинтерией, чтобы президент застрял в сортире и не смог руководить страной, а меня отправят на бой с этой вот заразой?

— И мы повстречаемся в центральном коллекторе вашингтонской канализации. Расскажи такой сюжет какому-нибудь американскому детективщику, может, он и вытянет его на роман под названием «Красный понос».

— Но сегодня, Глеб, мы еще не стали друг для другами персонажами страны снов?

— Да, сегодня мы еще можем присутствовать друг подле друга в полном телесном объеме, не привлекая потусторонние измерения, — согласился я.

Мы упали в кровать, и была волна, не менее мощная, чем в первый раз, но какая-то умиротворяющая.

— В последние часы где-то на заднем фоне у меня возникают странненькие мысли, Глеб, — шепнула Лиза по завершении сеанса интимности. — А что, если не начинать этой новой забугорной жизни? И дело не в том, где быстрее сгниют, здесь или там. Есть, что-то большее, чем красивый быт, чем некрасивый быт.

— Я не желал бы себе лучшей жены, чем ты, Лизка. Но я все сделал для того, чтобы ты оказалась там, а мои мозги и мышцы переключились совсем на другое, на разные интересные и немножко рисковые игры. Россия — страна, где часто проводятся опыты на людях и прочем веществе, тем и хороша. И тем же она плоха и страшна для многих своих жителей, особенно таких, как ты и твой киндеренок… Знаешь, я сейчас испарюсь, а ты продолжай лежать. Вот так получится отличная сцена прощания.

В коридоре, когда я уже направлялся к выходной двери, меня неожиданно застукал «совенок».

— Эй, Глеб, еще увидимся, — звучало это очень по-американски.

— Конечно, малыш. Bye-bye, see you later.

Когда я попал в ПГУ, Лиза, возможно, еще не преодолела государственной границы, но между нами уже пролег «Обводной канал и баржа с гробами». Я тогда как раз учился в Балашихинской разведшколе. Когда докторша садилась в самолетное кресло, я, наверное, ловил сокрушительный удар в челюсть на тренировке по рукопашному бою. А потом пошли косяком разные дела и разные бабенки, и всякие каки-бяки, и всякие заварухи. «Контора» захотела, чтобы я расстался с филологией, поэтами и аспирантурой. В ПГУ пришлось уже корпеть над директивами Хуссейна, Асада и прочих начальственных арабов, зорко выискивая их дружественные поползновения в сторону Америки. А Лиза Розенштейн переставала существовать для меня в настоящем, застряв во все более туманном и тускнеющем прошлом.

4

— Пистолет-пулемет «Узи» работает на принципе свободного затвора, надежен и довольно компактен. Неплохо проявил себя в ближнем бою, то есть в траншеях, домах и тому подобных постройках. Обеспечивает метание противотанковых гранат в сторону противника. Обратите внимание на затвор, он, как муж жену, обхватывает казенную часть ствола. Мы с «Узи» немного повозимся, потому что должны учитывать распространение этой машинки по всему миру и его окрестностям. Полезно также увидеть американскую систему ФМГ. Смотрите сюда, в сложенном виде она напоминает пенал для логарифмической линейки. Однако такая линеечка может неплохо вычитать живую силу противника. И запомните вот эту крошку, тоже американскую, имя которой «Ингрэм М11», для тихих дел ее можно применять с глушителем.