Да покурим натощак.
— Кабы, знаешь, до затяжки —
Щец горячих котелок.
— Кабы капельку из фляжки.
— Кабы так — один глоток.
— Или два…
И тут, хоть слабо,
Подал Тёркин голос свой:
— Прогоните эту бабу,
Я солдат еще живой.
Смотрят люди: вот так штука!
Видят: верно, — жив солдат.
— Что ты думаешь!
— А ну-ка,
Понесем его в санбат.
— Ну и редкостное дело, —
Рассуждают не спеша, —
Одно дело — просто тело,
А тут — тело и душа.
— Еле-еле душа в теле…
— Шутки, что ль, зазяб совсем.
А уж мы тебя хотели,
Понимаешь, в наркомзем…
— Не толкуй. Заждался малый.
Вырубай шинель во льду,
Поднимай.
А Смерть сказала:
— Я, однако, вслед пойду.
«Земляки — они к работе
Приспособлены к иной…
Врете, — мыслит, — растрясете —
И еще он будет мой».
Два ремня да две лопаты,
Две шинели поперек.
— Береги, солдат, солдата.
— Понесли. Терпи, дружок. —
Норовят, чтоб меньше тряски,
Чтоб ровнее как-нибудь,
Берегут, несут с опаской:
Смерть сторонкой держит путь.
А дорога — не дорога, —
Целина, по пояс снег.
— Отдохнули б вы немного,
Хлопцы…
— Милый человек, —
Говорит земляк толково, —
Не тревожься, не жалей.
Потому несем живого,
Мертвый вдвое тяжелей.
А другой:
— Оно известно,
А еще и то учесть,
Что живой спешит до места,
Мертвый дома — где ни есть.
— Дело, стало быть, в привычке, —
Заключают земляки. —
Что ж ты, друг, без рукавички?
Ha-ко теплую, с руки…
И подумала впервые
Смерть, следя со стороны:
«До чего они, живые,
Меж собой свои — дружны.
Потому и с одиночкой
Сладить надобно суметь,
Нехотя даешь отсрочку».
