Догола земля раздета
И разграблена, учти.
Всё в забросе.
— Я работник,
Я бы дома в дело вник.
— Дом разрушен.
— Я и плотник…
— Печки нету.
— И печник…
Я от скуки — на все руки,
Буду жив — мое со мной.
— Дай еще сказать старухе:
Вдруг придешь с одной рукой?
Иль еще каким калекой, —
Сам себе и то постыл…
И со Смертью Человеку
Спорить стало свыше сил.
Истекал уже он кровью,
Коченел, спускалась ночь…
— При одном моем условье,
Смерть, послушай… я не прочь…
И, томим тоской жестокой,
Одинок, и слаб, и мал,
Он с мольбой, не то с упреком
Уговариваться стал:
— Я не худший и не лучший,
Что погибну на войне.
Но в конце ее, послушай,
Дашь ты на день отпуск мне?
Дашь ты мне в тот день последний,
В праздник славы мировой,
Услыхать салют победный,
Что раздастся над Москвой?
Дашь ты мне в тот день немножко
Погулять среди живых?
Дашь ты мне в одно окошко
Постучать в краях родных?
И, как выйдут на крылечко, —
Смерть, а Смерть, еще мне там
Дашь сказать одно словечко?
Полсловечка?
— Нет. Не дам…
Дрогнул Тёркин, замерзая
На постели снеговой.
— Так пошла ты прочь, Косая,
Я солдат еще живой!
Буду плакать, выть от боли,
Гибнуть в поле без следа,
Но тебе по доброй воле
Я не сдамся никогда.
— Погоди. Резон почище
Подберем — подашь мне знак…
— Стой! Идут за мною. Ищут. Из санбата.
— Где, чудак?
— Вон, по стёжке занесенной…
Смерть хохочет во весь рот:
— Из команды похоронной.
— Все равно: живой народ.
Снег шуршит, подходят двое,
Об лопату звякнул лом.
— Вот еще остался воин,
К ночи всех не уберем.
— А и то устали за день,
Доставай кисет, земляк.
На покойничке присядем
