Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 5)

— Это диетический, — поморщилась Катька. — Овощной.

— Я и говорю, такой себе. — Парень отломил от буханки. — Но я с утра не жрал. Мою бы мать к плите, вот это бы…

— Мать бы твою? — Катька не выдержала. — Твою мать?! А ну-ка вон отсюда! Пошел с моей бабушкиной кухни!

Теперь Катьке было невыразимо жаль. Бабушку, в ее сомнительном воплощении, квартиру, изгаженную, пропитанную чужими запахами, оскорбленный борщ и неприкаянную себя. Катька устало поплелась в зал с твердым намерением выкинуть всех чужих на улицу, остаться старой девой и завести пять кошек.

В зале, в любимом бабушкином кресле, сидел парень. Про кресло Катька отметила со сложными чувствами. «Бабуля вот-вот психанет, и этому — в кресле — прилетит больше других. Так ему и надо, пришел-расселся». Но парень был симпатичный, смутно похожий на кого-то знакомого. И улыбался открыто, белозубо. Улыбался Катьке и махал рукой. — Пришел все-таки! — Катьку решительно оттолкнули в сторону, сунули пустой бокал. — А я уж думала, продинамишь.

Та, кому он действительно улыбался, не-Катька, бросилась к парню, запрыгнула на колени, обвила руками шею, что-то зашептала на ухо, рассыпав по его груди светлую гриву.

— А-а… — Катька хватала ртом воздух, глядя на висевшую над креслом гитару.

Гитара дрожала. Динькнула лопнувшая струна.

— Можно, я гитару…

Катька шагнула к креслу, раздался треск держателя, гитара сорвалась и… разломилась. Об две головы — светлую и каштановую. Кажется, светлой досталось больше.

— …возьму, — ненужно договорила Катька и уронила бокал.

Пока ждали скорую, гости как-то быстро утекли. В спину им торжествовал бой посуды — чашки соскальзывали на пол, стопки взрывались стеклянными брызгами прямо на столе.

Отправив неизвестную девочку проверяться на сотрясение мозга, Катька присела на лавочку у крыльца:

— Не, как же достало…

— И не говори, — согласились рядом.

Парень не ушел. И с блондой почему-то не уехал. Стоял на ступеньках, смотрел на Катьку как на последнего собеседника на земле.

— Меня Ваня зовут.

— Ты извини, Ваня, я не должна была никого приглашать.

Ванины глаза округлились, он заметно растерялся.

— А эта? — Катьке не давало покоя. — Кудрявая? Чего не сел с ней?

— Я не знаю. В смысле, ее толком не знаю. Она из Тиндера. Я думал, может… а, не важно, все равно не сработало. Не надо было мне приходить.

Ваня закусил губу, посмотрел осторожно вокруг. — Я больше не буду! — пообещал решительно, словно бы кому-то в кустах.

Катька почесала затылок, посмотрела с сомнением. Может, и этого надо было на скорой?

— Пойдем, — Ваня протянул руку, но потом отпрянул и демонстративно спрятал обе в карманы, — помогу тебе прибраться. Надо как-то отвечать за свои поступки.

— Это да, — вздохнула Катька, надеясь, что дверь заклинит и жертвы на этом закончатся.

Квартира окутала их мертвой тишиной. «Презрительной, — сказала бы Катька. — Издевательской унизительной тишиной». Ваня собрал обломки гитары, не выразив удивления ни странным ее падением, ни силой удара. Точно так же, без лишних вопросов, смел с пола осколки посуды. Катька затравленно озиралась, ожидая знакомого щелчка. Но, видимо, бабуля отбушевала и несколько потеряла бдительность. Поэтому Катька решилась, метнулась к вешалке и подложила в карман его куртки записку.

Он перезвонил. Коротко сказал «да», и Катька заволновалась. Гуляли в парке, на другой стороне города — на всякий случай Катька выбрала место подальше от бабули. Ваня, как выяснилось, жил в Катькином районе, а значит, тоже добирался на свидание полтора часа. И ничего не спросил!

— Слушай, Ваня, — она воодушевилась, — я тебе нравлюсь хоть немного?

— А если много? — Ваня задумчиво потер щеку. Между длинных пальцев проступал синяк от гитарного грифа.

Катька отодвинула пальцы и поцеловала синяк.

Никогда, ни разу за прошедший месяц Ваня не напрашивался к ней в гости и не приглашал к себе, хотя и жил один в доставшейся от деда квартире. Катька сходила с ума от любви и подозрений.

— Может, к тебе? — однажды не выдержала она, нарочно загулявшись недалеко от его дома и «замерзнув».

— Э-э… ну… можно попробовать, — осторожно согласился он.

В квартире у Вани было чисто. Правда, он метнулся в комнату и что-то поправил на кровати. Катька засмущалась. «Вот же напросилась внезапно, дурочка». Она подошла, обхватила его за плечи и хотела поцеловать, но он отстранился, посерьезнел.

— Кать. Давай сначала… — Брови просительно сдвинулись, в глазах — отчаяние. — …помолимся.

У Катьки отвисла челюсть, и тут же раздался звонок в дверь. Ваня сглотнул, как пойманный с поличным вор, зачем-то сунул Катьке ее кофту и вышел в коридор. Катька заметила, что руки у него трясутся.

Да что это такое?! Она быстро осматривала комнату в поисках следов женского пребывания.

Скользнула взглядом по трюмо, перевернула одну подушку, вторую… Не может быть! Между матрасом и спинкой выступало что-то розовое. Беззвучно застонав, Катька двумя пальцами подцепила торчащие махрышки и вытянула из щели… чирлидерский помпон.

— Ба… — Катька задохнулась. — Не смей, слышишь?! НЕ СМЕЙ!

Хлопнула входная дверь.

— Катюша? — Ваня показался в проеме. Катька едва успела вернуть подушку на место и разглаживала ее вспотевшими ладонями.

— Катюша, — Ваня глупо улыбался, как будто его держали на мушке и внезапно передумали убивать, — это соседка.

— Не бабушка? — Катька отупело моргнула.

— Почему не бабушка? — Он рассмеялся. — Как раз очень даже бабушка. Взяла надо мной шефство, пирожками подкармливает. Я таких вообще раньше не ел — тесто тоненькое, начинки мно-о-го… Пойдем, я чайник поставил.

Катька с любопытством отправилась на кухню, пожалев, что ни разу не испекла Ване пирогов. За последнее время, отвлекая бабушку, она чего только не освоила: и расстегаи с рыбой, и осетинские с мясом. Бабушка! Катька обернулась и погрозила подушке кулаком.

Ваня достал из микроволновки блюдо с пирожками: — Маленькие — с повидлом, большие — с капустой. Ты чего? Не любишь?

Катька уставилась на пироги. Сначала на те, что с капустой. Потом на маленькие — и она даже знала, с каким повидлом. На свои собственные пироги. Испеченные как раз утром по бабушкиному рецепту. Уложенные частично на эту самую тарелку с золотым ободком — для Сазоновны.

Катька машинально обвела глазами кухню, сама не понимая, чего хочет найти, и вдруг замерла. Теперь она знала, почему Ваня сразу показался ей знакомым, — действительно, одни черты. Он обернулся, тоже посмотрел на портрет в углу:

— Это дедушка. Он классный… — взгляд зацепился за траурную ленточку, — …был.

В спальне зашлись старческим кашлем. Ваня грохотнул табуреткой, что есть силы закашлялся сам, вскочил:

— Я сейчас… это… магнитофон… подожди!

— Вань. — Катька успела схватить его за руку. — Не надо. Я знаю. Это дед Василий… не до конца умер. У них заговор.

Она привела оторопевшего Ваню в комнату, достала из-под подушки помпон:

— Вот! Давай начистоту. Это — моя бабушка. В смысле, не пипидастр, а…

Ванино лицо полыхнуло румянцем. Катька присмотрелась:

— О… — звук пошел с трудом. — О… на и у тебя… танцевала?! — Катька закрыла лицо ладонями. — Боже, ты поэтому молиться хотел?

Ваня сползал по стенке, задыхаясь от смеха:

— А носки-то… — выдавил он. — Носки помнишь?

— И все-таки обидно, — отсмеявшись, сказала Катька. — Ты лопал мои пироги и понятия не имел, чьи они. И шифрование наше дурацкое! Я думала, ты меня бросишь из-за этой всей паранойи.

— А я был уверен, что в твоей квартире из-за меня такой сыр-бор. Я тогда уже крепко осторожничал, организовал конспиративное свидание. После гитары думал, все, пропадай молодость.

— А Сазоновна, — вспомнила Катька, — она тоже… того?

— Не, Сазоновна с нами пока. Дед сказал, она обязана молчать под страхом, гм… смерти. Ну, то есть они пригрозили, что не примут ее потом в свой кружок, как их там, взаимопомощи. А у нее, понимаешь, тоже — младшая внучка без матери растет.

Катька вздохнула, она понимала.

Свадьбу сыграли скромную, только для друзей — мало ли кто там чего из шкафа попросит. Но платье Катьке купили красивое, и фотосессию в парке заказали. Фотограф, правда, удивился — не мог вспомнить, чтобы в компании была бабуля с помпонами и дедок с гитарой. Однако на паре фотографий они проявились.

Обживались молодые сами. Сами — в понятном только им двоим смысле. Сначала грустили без привычных явлений потустороннего мира, часто вспоминали стариков, потом втянулись, закрутила жизнь, пришло время покупать детскую кроватку.