Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 35)
И только тут она поняла, что открывала дверь не с той стороны. Надо было выйти, а она словно еще раз вошла. Аглая подошла с правильной стороны и толкнула белую деревянную поверхность. Пахнуло масляными красками. В комнате стоял полумрак.
Аглая осторожно вышла на лестницу и прислушалась. Бабушка и Лев сидели на кухне.
Если смотреть со спины, фиг разберешь, кто из них мужчина, а кто женщина. У бабушки волосы короткие, а у Льва густой каштановый хвост, стянутый резинкой. И по одежде не поймешь.
Странно, что Лев все еще здесь. Обычно он так поздно не остается. Аглая прислушалась.
— Я даже подумать не могла, что у нее тоже есть дар, что она откроет дверь… Это и хорошо и плохо одновременно. Теперь бабушкиных денег нет. Но то, что у нее дар… Им еще надо уметь пользоваться.
— Помнишь, я до встречи с тобой забирался в магазины?
— Помню. Если бы не это, я бы тебя не нашла. Кстати, эти деньги ведь появлялись не просто так. Ты же понимаешь, что и чудеса должны иметь какое-то обоснование. Из ничего не может появиться нечто. Да, я брала там деньги, но я всегда благодарила, всегда ощущала это, как бесценный подарок… Может быть, этим поддерживалось равновесие.
— Да, — откликнулся Лев, — благодарность — такая же мощная сила, как и любовь. Любовь — ты отдаешь то, что дано тебе Богом, благодарность — ты отражаешь свет, идущий от окружающих. Даже слабый свет можно отражать.
Они замолчали.
— Ты думаешь, она в Пустоши? — спросил Лев.
— Если смогла открыть дверь, то вполне возможно. Но там же ничего нет, ни воды, ни жизни. Как она там? А вдруг она закрыла дверь и не может вернуться?
— Я думаю, она найдется. Надо подождать.
Теперь Аглая знала, что делать. У нее оставались еще деньги после покупки куклы. Она вернулась за белую дверь, дождалась у озера ночи, а потом вышла в кухню. Сейчас там было темно и пусто. На полу, по диагонали от окна, колыхались пятна света от уличного фонаря. Видимо, фонарь качало ветром. Аглая прошла за голубую дверь, ночью казавшуюся почти черной, и положила под клеенку все деньги, что у нее остались, даже мелочь. И, как могла, поблагодарила свою незнакомую прапрабабушку за все это: за чудеса, за странную бабулю с ее волшебными дверями и даже за куклу, из-за которой все и началось.
Аглае было стыдно показываться бабушке на глаза, и она решила на какое-то время уйти жить в оазис. Неплохо было бы взять что-нибудь из вещей. Она прошла в свою комнату и собрала сумку. Барби с гнущимися руками и ногами приветливо ей улыбалась. И так захотелось хоть немножко поспать на кровати, а уже с рассветом отправиться туда, за белую дверь. Аглая обняла свою Барби и свернулась калачиком на постели.
Ей снилась неведомая прапрабабушка, которая сидела на кровати, улыбалась и гладила ее по голове, а потом сказала: «Не закрывай за собой дверь. Не оставляй открытой».
Мария Орехова
Бабка Настасья
Бабка Настасья тяжело опустилась на землю. Встав на колени и задрав зад, она припала жадными губами к едва заметному, пульсирующему среди влажных мхов ключу, и принялась жадно пить. Вода наполняла ее сладким холодом, остужала надорванное горло, унимала расшалившееся сердце. Напившись, Настасья перевалилась на спину и долго глядела в предутреннее небо, что уже начинало светлеть меж верхушек деревьев. «Закончилась ночь Купалы. И мой срок подходит», — подумала Настасья и вздрогнула. Она давно чуяла, что глаза стали не так остры, руки не так проворны, а ноги едва тащили дряхлое тело. Сила, что была ей дарована в семилетнем возрасте прабабкой, еще боролась со старческой немощью, но срок подходил.
Настасья вспомнила, как лет шестьдесят назад, таким же ранним утром после ночи на Ивана Купалу, бежала она, нагая, по деревенскому лугу. Сила и молодость переливались в ее теле, били через край. Руки, сильные и ловкие, как крылья птицы, разведены в стороны, высокая грудь вздымалась и опускалась, будто весь мир в себя вдыхала и отпускала через мгновенье, пышные бедра призывно колыхались над крепкими ногами, что легко несли ее по высокой траве, волосы черными змеями неслись за ней. Ах, как Настасья была хороша! И земля, и небо любовались ею, хохочущей и веселой. Вдоволь набегавшись, Настасья остановилась перевести дух, прежде чем спрятать свое ладное тело под старой одежей, и только тогда увидала Павла. Крепкий мужик, косая сажень в плечах, ладони, как лопата, председатель колхоза, ловкий на язык и смелый на расправу, стоял как деревом пришибленный. Глаза его удивленно и одновременно бесстыже разглядывали ее, хватали, щупали, мяли.
— Н… н… астасья, ты? — прохрипел Павел и протянул к ней руки.
— Не я, Паша. Сон это. — Настасья повела рукой, Павел повалился на землю и захрапел. Так и проспал весь день, не смогли добудиться.
Бабка Настасья захихикала. Одеваясь, она все еще вспоминала, как по деревне ходил слух, что Павел Иваныч боится молодую доярку Наську Зарубину. Обходит за три версты, а если и случается встретить где, то старается не глядеть в ее сторону.
Лес начинал просыпаться. Солнце повыбрасывало первые лучи, и ранние птахи, спеша в них искупаться, верещали от радости. Побежали мураши, зашуршали жуки-короеды. Мелькнула пожаром средь деревьев лисица. Никак собралась на луг — таскать полевок. В ветвях неподалеку зашуршало, большая сорока опустилась перед Настасьей на землю, коротко стрекотнула, мол, пора, и, зыркнув темным глазом, упорхнула. Настасья нехотя поднялась, вытащила из кармана припасенную краюху хлеба и щепоть соли. Положила у засохшего дуба, вздохнула. Раньше были силы, а сейчас только и хватило, чтоб кусок хлеба солью посыпать.
— Не обессудь, батюшка, чем богаты!
Лес благодарно зашумел. Благодарствую, Настасья. Кто, кроме тебя, матушка, еще обо мне помнит, да обряды старые чтит? Ступай домой! Ветки перед тобой разбегутся, корни в землю уйдут, колючки за ноги хватать не будут. Коль оступишься, мягкий мох тебя подхватит, ушибиться не даст. Не боись, матушка, лес тебя не обидит!
Тяжело ступая, Настасья побрела прочь. Занимался новый день, пора отдохнуть.
Калитка была распахнута настежь. Вот бесовьи дети, уже и утром от них нет покою! Сглаз отчитай, испуг отлей, грех спрячь. Того прокляни, того приворожи. Дай травки от сердечной боли, настойки от распухших ног, порошка от треску в голове. Помоги нам, успокой, дай надежду. Не она ведь дорожку средь бурьяна протоптала. Каждый день калитка скрип, в дверь тук-тук. Спасай, матушка! Старухи, бабы, девки молодые, дети малые. Со всех сторон глаза молящие, руки просящие. А силы-то уже не те, не те.
Бабка Настасья прикрыла калитку, и, покряхтывая, направилась к избе. На крыльце, головой уткнувшись в колени, сидела соседская девчонка Викушка. Как обычно, пряталась от отца, мужика собачьего нрава, коего черти уже который год бутылкой утешают. Бабка Настасья повела носом в сторону соседей и, учуяв спокойный сон, тронула Викушку за плечо. — Ты чего это тут, дитятко, всю ночь сидела? Дома уж угомонились давно, спят. Ишь, продрогла как.
— Здравствуй, баб Насть!
Викушка подняла лицо, и сердце Настасьи залило черной злобой. На вспухшей скуле девчонки разлился лиловый синяк, разбитая губа покрылась коркой засохшей крови, глаза и нос красные, видать, ревела тут всю ночь одна.
— Это кто же тебя, милая, так приветил?
Бабка Настасья открыла дверь в избу и поманила Вику. Та скользнула за порог и, повалившись на лавку, принялась реветь. Настасья не унимала, обида должна выйти вся до капли, неча в себе таскать. Тяжелая это ноша.
— Батя вчера опять пьяный пришел. Говорит, жрать хочу, садитесь за стол все. Сели. А он говорит, ты чего не жрешь? Я молчу. А он говорит, ты чего молчишь, тварь, а ну в глаза мне гляди. Я поглядела, а он мне по морде…
Вику трясло. Слова вылетали вместе с рыданиями, слезы, слюни, сопли лились из нее вместе со вчерашними унижениями, вместе с болью, что жгла сильнее, чем синяк на лице, чем разбитая губа.
— Я упала. Потом поднялась и кричу ему: «Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!» Баб Насть, из меня как полилось, не могу остановиться, и всё тут. Ору и ору. Чтоб ты сдох, чтоб ты сдох! А тут мамка поднимается и хлоп мне по губам. Кровь полилась, она опомнилась. «Викочка! Викочка!» А я уж убежала. Ой, баб Насть, что же теперь будет!
Вика еще плакала, но рыдания уже не трясли ее слабую грудку. Вышло все. Скоро она совсем успокоится и будет долго спать тяжелым душным сном.
Настасья тяжело опустилась на лавку, неловко погладила девчонку по волосам. Эх, милая, то ли еще будет в твоей бабьей жизни.
— Ты, Викушка, не боись. Ступай домой. Они уж угомонились давно, спят. Тебя ни трогать, ни ругать не будут. Отвели давеча душеньку, куда еще. Как придешь, ложись сразу, отдохни. Синяк тебе лечить не буду, пусть глядят на него и вину свою чуют. На недельку их хватит. А после на-ко вот, возьми.
Настасья протянула Викушке бутылку мутной зеленоватой воды. На дне, подрагивая, еще светился лепесток папоротового цвета.
— В другой раз, как отец напьется, плесни из бутыли воды в левую руку и оботри лицо справа-налево. Станешь для них как невидимая, меж собой собачиться будут, а тебя не тронут. Только сама под руки не лезь. Поняла? Запомни, батя твой сам чертей на хребте катает, никто ему их туда не саживал, а мамка, ехидна, их прикармливает. Будешь разнимать али сердце по ним рвать, сама чертей нацепляешь. Поняла?