Александр Цыпкин – Удивительные истории о бабушках и дедушках (страница 3)
Александр Цыпкин
Сатирическая драма о любви и деньгах или о любви к деньгам
Не думал, что когда-нибудь сознаюсь в этом детском грехе. Сюжет простой: я дал в долг бабушке и дьявол чуть не купил мою душу за двенадцать рублей.
Но по порядку.
Было мне одиннадцать лет, все шло хорошо, из денег я предпочитал красные десятки, хотя давали мне в школу максимум желтоватые рубли. Копейки и вовсе за деньги мною не воспринимались. Но лишь до тех пор, пока я не получил в подарок копилку. Опустив в борова первую монету, я сразу же лишился рассудка. Откуда-то взялась патологическая жадность и развился слух. Тратить деньги я перестал в принципе, а звон выпавшего из кармана чужого медяка слышал за несколько километров. Мне до дрожи в пятках хотелось поскорее наполнить свиноподобный сундучок и посчитать сокровища. Я даже начал взвешивать копилку на безмене, чем немало озадачил родителей, которые не понимали, как можно перевести силу тяжести в деньги. Незадолго до окончательного заполнения фарфоровый сейф переехал ко мне в кровать. Я засыпал и просыпался с ним в обнимку, так как боялся, что чудовища, которые не живут под кроватью уже пару лет как, вернутся и украдут накопленное.
Наконец наступил «день М». Я торжественно расколотил ларец, растекся между монетами, облобызал каждую, пересчитал их несколько раз, разложил по номиналу и достиг нирваны. Ненадолго вернувшись в реальный мир, я задумался: как же все это поменять на бумажные деньги? Малолетнему скряге пришлось обратиться к бабушке, которая умилилась и согласилась помочь. Следующим вечером она сообщила, что произвела обмен, но попросила эти деньги на пару дней в долг. Я был горд — профинансировал практически главу семьи! Проценты брать не стал. Еще через день бабушка попала в больницу, о чем я узнал из случайно услышанного разговора родителей.
Я, как мне кажется, не самый плохой человек и уж точно был хорошим ребенком. Близкие меня любили, и я их любил, заботился о них, рисовал им открытки, читал с табуретки стихи, писал про семью в стенгазете, гордился ею, ценил. Но в тот момент, когда я услышал о бабушкином несчастье, темная сторона силы сдула все ростки добродетели с поверхности моей души.
«А что будет с моими деньгами, если…» — проскочила мысль. Я загнал ее в самый дальний угол головы. Но и оттуда она сверкала пурпурно-фиолетовым. Мне было очень стыдно, мерзко и противно. Ох уж эти терзания порядочного человека, которые мешают спокойно совершать непорядочные поступки.
На мое и всеобщее счастье скоро выяснилось, что жизни бабушки ничего не угрожает, и я вновь стал ощущать себя достойным сыном своих родителей, пока не подслушал, что у бабушки после случившегося могут быть проблемы с памятью. Пока вопрос стоял: «жизнь или смерть», свет, разумеется, побеждал, и я не думал о деньгах, если не считать ту первую молнию сомнений. Но теперь дьявол занялся мною всерьез.
Я живо представил себе, как здоровая и невредимая бабушка возвращается домой. Все счастливы. Но она помнит обо всем, кроме своего долга. Воспаленное воображение нарисовало мне именно такую картину частичной потери памяти.
«Лучше бы она про что-нибудь другое забыла, например про тройки в четверти или про разбитую вазу, но ведь не вспомнит именно про деньги, уж я-то чувствую», — пару дней я провел, подробно изучая амнезию по имевшейся в доме медицинской литературе. Полученные знания меня не порадовали. Настроение ухудшилось до предела.
Ждать исхода не представлялось возможным, и я напросился на визит в больницу. Разумеется, признаваться в посещавших меня страхах в планах не было, но как-то прояснить ситуацию с бабушкиной памятью хотелось.
По дороге я провел разведку.
— Папа, а что, бабушка может про меня совсем забыть? — голосом, полным трагического сочувствия, поинтересовался я у отца-врача.
— А что ты натворил? — отреагировал отец, знавший, с кем имеет дело, и ни капли не поверивший в мою сентиментальность.
— Я ничего, просто так спросил. — Изобразить научный интерес, очевидно, не удалось.
— Ты не волнуйся. Я, если что, про тебя напомню. — После этой фразы я замолчал до самой палаты.
— Ну вот зачем вы ребенка в больницу притащили? — Бабушка была достаточно бодра.
— Сам вызвался, — сказал папа.
— Спасибо, Сашуль, мне очень приятно. Как дела?
А вот мне не было очень приятно. Вновь я испытывал стыд и самобичевание.
«Спроси, спроси ее про дни перед больницей», — шептал в ухо внутренний демон, державший в руках коньки, на которые я собирал деньги.
— Хорошо, — выдавил я.
— Очень твоей памятью интересовался, — огрел дубиной и меня и демона смеющийся отец. Я мгновенно вспыхнул.
— Моей памятью? — удивилась бабушка.
Я ненавидел себя, весь мир, деньги, коньки, копилки и особенно папу.
— Ага, вероятно, рассчитывает, что ты о чем-нибудь забудешь. Уж слишком тревожный голос у него был, когда спрашивал. — Отец упивался моментом, не подозревая, насколько далек был от истины.
— Слушай, а может, у меня и правда с памятью проблемы? Саня, напомни, что я должна забыть? Я не буду ругать, просто я грехов за тобой не помню последнее время.
Если бы я тогда знал, что такое сюрреализм, то точно бы охарактеризовал ситуацию этим словом. Я уже почти рыдал:
— Ты ничего не должна забыть! Я просто так спросил, когда услышал про болезнь! Я же все изучаю! — Это была правда. Я практически жил внутри Большой советской энциклопедии, если вдруг узнавал о чем-то новом.
— Да ладно, успокойся ты, ну забыла, значит забыла. Считай, что тебе повезло, — с улыбкой на лице «успокоила» меня бабушка. При этой фразе демон внутри меня начал смеяться. Я же был готов взорваться: «Повезло?!»
— Я пошел в туалет, — объяснил я свой уход голосом, дрожащим от обиды и разочарования.
«Деньги — зло. Я тону во вранье. Я больше никогда, никогда…» — вот такие мысли крутились в моей голове все дорогу из больницы домой. Я поклялся не давать в долг больше, чем готов потерять.
Вечером папа сдал мне мелочь, как это периодически происходило последний месяц, и спросил:
— Когда копилку-то разбиваешь?
Мне стало совсем нехорошо. В списке моих «никогда более» ложь находилась на первом месте, но рассказать отцу о судьбе накоплений в нынешних обстоятельствах означало бы катастрофу. Положение было полностью безысходным. Похолодевшими губами я пролепетал:
— Я ее уже разбил, так что мелочь больше не нужна. Спасибо.
— И сколько насобирал? — не отвлекаясь от книжки, поинтересовался отец.
Его равнодушие так диссонировало с бурей внутри меня, что мне казалось — этот контраст осязаем и виден невооруженным взглядом, как парашют Штирлица в известном анекдоте.
— Двенадцать рублей, — обреченность чувствовалась в каждом слове.
— Куда дел?
Я как раз в тот момент читал «Колодец и Маятник» Эдгара По. В рассказе инквизиция создала комнату, в которой стены сжимаются и загоняют жертву в бездонный колодец.
— В долг дал, — выполз ответ.
«Господи, если он не спросит кому, я обещаю тебе… Ну в общем, все обещаю, что хочешь!!!» — пронеслось у меня в голове.
— Кому? — Папа отвлекся от книги и посмотрел на меня с неподдельным любопытством.
Бога нет. О’кей. Я опустил глаза, обмяк, усох и начал сознаваться:
— Баб…
Вдруг зазвонил телефон. Я рванул к нему:
— Але!
— Саня, это бабушка. Папа дома? И, кстати, не забудь у меня свои двенадцать рублей забрать, когда в следующий раз придешь.
— Да мне не горит. — От щек можно было прикуривать в тот момент. — Пап, тебя.
За время их разговора я стремительно почистил зубы, разделся, лег спать и, поняв, что не засну, учился изображать спящего. Папа так и не заглянул. Я вошел в роль и вырубился.
Через два дня я заехал к бабушке, забрал деньги, положил их в варежку, которую немедленно оставил в трамвае. Я не удивился и не расстроился. В графе «Уроки» стояло «Оплачено».
Оксана Иванова
Кружок взаимопомощи
После смерти бабушка решила за Катькой приглядывать. Во всяком случае, до тех пор, пока она не выйдет за хорошего человека.
Когда на похоронах бабуля подмигнула Катьке из гроба, та даже не удивилась.
— Ба, ну хватит, — прошептала Катька, прикрывая ладонью рот. — В девяносто восемь лет можешь ты вести себя прилично?
Бабушка сделала вид, что ничего не слышит, и прекрасно себе лежала, выражая лицом безмятежность.
Бабушка умирала долго. Катька взяла на работе отпуск за свой счет, а в институте договорилась с деканом. И круглосуточно сидела около постели больной.
— Ои-й, бестолковая, — тянула бабушка. — Чего ты высиживаешь тут? Найми сиделку, а то разберут всех женихов, покуда ты мне ночами читаешь, а потом слезами давишься. Я еще, может, месяца полтора так проваляюсь…
И правда, ровно через полтора месяца, как знала, бабуля подманила Катьку узловатым пальцем:
— Не выть, — велела она. — Я сейчас помру, но это не точно. Потому как сердце не на месте у меня.
— Бабушка, — Катька заплакала.
— Ну! — бабушка шлепнула ладонью по одеялу. — Не порти вечер, погуляем еще на твоей свадебке. Этой… Сазоновне позвони. Пусть придет. Я ей бусы янтарные обещала, она сорок лет ими любуется, надо отдать.
Бабушка довольно пожевала губами, закрыла глаза и испустила последний вздох.
Поминки справляли дома, денег на кафе у Катьки не было, да и народу собралось немного. Расселись в зале, из молодежи одна Катька. Она все не могла понять, кого же они закопали, если бабушка благополучно бродила по дому все это время и только перед приходом гостей спряталась.