Александр Цыпкин – Необыкновенное обыкновенное чудо. О любви (страница 15)
Юлька замерла – в дверях Славка!
– Кого тошнит?
– Нечто не знаешь? – встряла хозяйка, отмахнулась от умоляющего взгляда. – Жену твою, не меня же.
– Почему тошнит? – Славка нахмурился.
– Тьфу, молодежь, – ругнулась Ираида Павловна, – птенцы желторотые. Раскрой глаза, бэрэменна твоя дэвонька.
– Беременна? – совсем растерялся Славка.
– Ведь я предупреждала, – грохотала хозяйка, – ищи теперь новых жильцов!
Она говорила что-то еще, но ни Славка, ни Юлька не слышали. Славка смотрел на девушку, как будто первый раз видел: в обтягивающем халатике Юлька была как дистрофик с тонкими ручками и ножками, с раздутым животиком. Она прошмыгнула мимо, юркнула в комнатку. Славка поплелся следом.
– Одуванчик, как же это? Давно?
– С весны…
– С весны?! Ты с ума сошла?! Почему не сказала?! Какого черта за мной потащилась! – Славка ругался, а Юлька сжалась в углу старого дивана, пробормотала: – Потому и не говорила, боялась, улетишь без меня…
3
Славка уломал старуху, заплатил вперед, с Юлькой обращался как со стеклянным хрупким сосудом, точно опасался разбить ненароком. Они почти не разговаривали, почти не притрагивались друг к другу. Редкие минуты любви омрачались его излишней осторожностью, раздражением.
Вскоре Славка уехал надолго: они с Серегой устроились на путину. «Пу-ти-на», – Юлька перекатывала во рту незнакомое слово, словно камешек. Представляла, как в путине-паутине бьется красноперый лосось. Она гуляла в грязном скверике, много спала. Старалась не замечать недовольно поджатых губ хозяев, но постоянно натыкалась на суровый жесткий взгляд Ираиды Павловны и сочувствующий – Ивана Ивановича.
«Любимый, я скучаю, зацеловала бы…» – от неумения писать письма Юлька то плакала, то смеялась над банальностями и глупостями и прятала листочки в потайной карман сумочки. Славка звонил редко. Оказывается, путина – сарай с длинными столами, на них моют рыбу, потрошат ее, режут, солят. «Люблю», – шептала Юлька. «И я», – прощался Славка.
Пролетел август. Ушло короткое островное лето. Осень сыпала яркие леденцы-листья – бери, мол, бесплатно. Юлька притаскивала кленовые, рябиновые охапки, любовалась, ждала Славку, слушала, как толкается ребенок, рассказывала ему и себе мамину сказку.
Славка вернулся чужаком – пах рыбой, грязной одеждой, матерился. Кричал, что деньги выплатили не все, кругом воры, в стране бардак, а ему, Славке, на этом вонючем острове нечего делать. Он не замечал, как по Юлькиному животу бегут волны. «Все будет хорошо», – упрашивала Юлька. Она стирала одежду и плакала уже не в родное плечо, а в подушку…
Однажды Юлька, выглянув в окно, ахнула. Желтые, красные, бордовые листья покрылись белым пухом. Снег! Она почувствовала теплые ладони на плечах и оглянулась. Славка улыбался, и она благодарно прижалась к его груди. Маленькая радость.
Назавтра сильный ветер сорвал с деревьев красоту, размел по улицам. Дорожки хрустели льдинками, а снег сыпал и сыпал, как будто укрывал остров навсегда, хоронил под толстым покровом. Осенняя зима побежала стремительно. Кроме двух цветов – черного и белого – ничего не осталось в мире.
Ничего не осталось и у Юльки.
4
Юлька по-прежнему искала работу, но ее не брали – слишком уже выпирал живот…
Она вернулась домой поздно, прикорнула на диванчике.
Славка не пришел ни вечером, ни утром. Юлька встревожилась, побежала к Сереге. «Уехали. На материк, кажется», – сообщила безучастная соседка.
Юлька вернулась домой, открыла шкаф, а там пустота: пропали Славкины вещи и чемодан, с которым они приехали на остров.
– Уехал и мне ничего не сказал! – всхлипывала Юлька, прижимала к животу не взятую Славкой ветхую рубашку. И тут же утешала саму себя: – Он вернется, никого у него нет!
Юлька написала Славкиной тетке, еще раз наведалась к Марине – все бесполезно. Она врала Ираиде Павловне, что Славка работает на севере, пряталась от ее сурового взгляда, притворялась счастливой. Славка оставил ей почти все деньги. Юлька экономила, тайком таскала из хозяйкиной кастрюли картофелины, отрезала чуток хлебушка. Вечерами склонялась над тетрадкой: «Славочка, вернись, найди меня. Ты ведь нашел уже однажды…»
В декабре, оплатив комнатку, Юля пересчитала финансы. Осталась мелочь да то, что было отложено на свадьбу. Мало! Ждать, тянуть дальше – нет смысла. Надо купить билет и улететь на материк. Там кто-нибудь поможет. И Славка наверняка там!
Юлька ничего не сказала Ираиде Павловне, бросила в сумку пожитки, сунула деньги в кошелек, спрятала их вместе с письмами. Хозяевам она обязательно потом позвонит, поблагодарит за приют и никогда больше не услышит грозного баса: «Дэвонька!»
Автобус трясся, пыхтел в гору, несся вниз, мелькали заснеженные поля, полысевшие ближе к северу елки. Ребеночек колотил ножкой или ручкой. Юлька уговаривала его: «Терпи, маленький, скоро будем дома».
В Южном мело. «Южный – город вьюжный», – вспомнила Юлька строчки, услышанные по радио. Пальто-дутыш грело плохо. «Ничего, теперь мне метели не страшны», – улыбалась Юлька.
У авиакасс толпился народ. Мужчина в очках, разглядев ее живот, протиснул Юльку к окошечку.
– На сегодня есть билеты?
– Завтра будет самолет, – зевнула кассирша.
«Пусть завтра. Посплю в аэропорту и улечу!» Радостная Юлька полезла в сумку за кошельком.
Кошелька не было.
Юлька перевернула вещи. Кошелек исчез, целлофановый пакетик с паспортом и дипломом тоже. В очереди заторопили:
– Чего застыла, девушка? – Мужчина, что пропустил ее, теперь теснил плечом от окошка.
Юлька вышла на улицу.
Где же деньги, документы? Неужели забыла? Нет, Юлька помнила, как сложила все аккуратно. Она оглядела сумку. В длинном разрезе на боку виднелись неотправленные письма…
Юлька брела по городу. Ни слез, ни мыслей не было – ничего, кроме нетерпеливых толчков в живот и метели. В снежной пелене терялись дома, машины, фигурки прохожих. Темное отупение сошло на нее, на плечи давили сумерки, ветер забирался под хлипкое пальто. Она вышла на площадь, сгребла снег со скамейки голой ладонью у могучих синих елей. Варежки где-то обронила, наверное. Слезы ползли по щекам, смешивались со снегом, превращались в колючие соленые льдинки. Она закрыла глаза, и ресницы смерзлись. «Что же делать? Ангелы, где вы? А… теперь все равно…» Шарфик размотался, снежинки, насыпанные ветром за воротник, кололи шею, но Юлька этого не чувствовала, пронзенная болью отчаяния и другой, физической болью – в мир стремился новый человечек.
5
Юлька очнулась, с трудом разлепила ресницы, огляделась. Она лежала в больничной палате, одетая в незнакомую ночную рубашку. Что-то не так. «Что?» – испугалась Юлька, положила руку на живот и не ощутила привычной округлости. Она вспомнила, как ее тормошили за плечо, как везли по белым коридорам. Вспомнила сердитые возгласы, внимательные глаза – с нею возились, переворачивали, кололи иголками. Вспомнила боль – страшную, дикую. А через боль – ласковые уговоры:
– Тужься, мамочка, тужься… Смотри, какая девочка у тебя! – Ей приподняли голову, и Юлька увидела комочек со скрещенными ручками и ножками. – Дочка!
– Почему она не плачет? – прошептала Юлька и потеряла сознание…
Пришел доктор, осмотрел рожениц, присел на край Юлькиной кровати:
– Ну, красавица, девочка у тебя здоровенькая. А как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, – заверила Юлька посиневшими губами.
– Кто же ты такая? – Доктор вытащил листок и ручку.
– Семенова я, Юля.
– Где же, Семенова Юля, твои документы?
Юлька рассказала все-все – взахлеб, мешая слова со слезами. Женщины в палате притихли, слушали.
– Так, Семенова, неважны дела-то, а? Что делать будешь?
Юлька уже плакала навзрыд, и доктор сказал:
– Не волнуйся, подумаем…
В углу смешливая Наташа сцеживала молоко, выставив налитые груди. Койку слева занимала Елена Сергеевна – она забеременела поздно, и ребеночек родился слабенький. Справа красивая молодка Ирка красила ресницы запрещенной в роддоме тушью. Тихая Света выскакивала в коридор, прислонялась лбом к холодному стеклу, плакала – у Светы раньше срока родился мальчик, не спасли.
Женщины в отделении патологии болтали, делились опытом, преображались, когда нянечки приносили детей на кормление. А Юльке девочку не давали. Она спросила у сестры, почему, но та лишь усмехнулась – потерпи. Юлька терпела, глядела с завистью на Наташу, на Елену Сергеевну, на Ирку, которая кормила малыша, не отрываясь от детектива.
Не принесли девочку и на следующий день. Юлька заволновалась, побежала выяснять – в чем дело? В коридоре холодно, выцветший казенный халатик не согревал, хорошо Света сунула ей теплые вязаные носки. Отделение для малышей закрыто наглухо, в двери окошко.
– Что тебе, Семенова? – спросила выглянувшая на стук медсестра.
– Я дочку хотела… покормить…
– Рано тебе кормить, – отрезала сестра, но, встретив умоляющий взгляд, потеплела: – Хочешь, покажу?
Она вернулась с маленьким свертком, из которого виднелось крошечное красное личико. Девочка спала. Юлька замерла. Она тут же поверила, что это ее девочка! А девочка, словно услышав маму, открыла сердитые синие глазки – большие, с ресничками.
– Тебя врач вызывает, – медсестра унесла дочку.
Доктор говорил долго, нудно. Тяжесть свалившейся беды сгорбила Юльку. Беда никуда не ушла, не растворилась, не исчезла. Ей некуда идти. Нет документов, денег, крыши над головой. Она не может взять дочку. Не может купить пеленки, теплое одеяльце, коляску. Выходило, что Юлька должна отказаться от ребенка, заполнить бумаги, поставить подпись.