Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 70)

Я стыдливо спрятал глаза, а Валя растерянно переспросил:

– Какого греховного дела?

– Здесь, – невпопад ответил Михайло и махнул на табличку со скобками, – ведьмина нора. Такая два мира соединяет. А миров много, и в каждом свои законы природы, свои обитатели. Время по-разному идет. Где быстрей, где медленней. Сами ведьмины норы тоже разные бывают. Через одни можно в наш мир послание передать, а через другие – предмет. – Он вытащил из кармана палочку и принялся крутить ее между пальцев.

– Михайло, не томи, – попросил Валя то ли жалобно, то ли угрожающе.

– Хтоника, – отрезал Ломоносов. – Вот откуда эта палочка. И туда же ее нужно вернуть, чтобы равновесие восстановилось. Хтоника – мир далекий, и нам о нем почти что ничего неведомо. Знаний нет, одни легенды. Говорят, что время в Хтонике наоборот нашему идет. Говорят, что хтонические силы раньше Землей правили.

– Не могли они Землей править, если у них время наоборот, – уверенно сказал я.

– Почему? – не понял Валя.

– Наша Вселенная расширяется, а их мир, наоборот, сужаться должен. И никак мы сосуществовать не можем.

– Рыжий, а ты ж на каком факультете в МГУ учился?

– На физфаке, – смутился я.

– Прав он, – хмуро подтвердил Ломоносов. – Не может ни одна живая душа из нашего мира в Хтонику попасть.

– А ты, Михайло? – спросил Валя. – Ты ж неживая.

– Да что я? Я только и могу, что между ведьмиными норами прыгать. Вот, гляди.

Ломоносов легко подхватил нас с Валей за шиворот. Лицо обдало жаром, дыхание перехватило, и уже в следующий миг мы втроем оказались у кубинского посольства. Новая волна жара – и теперь мы вернулись на Арбат. Меня скрутило пополам и вырвало, Валю – тоже.

Михайло дождался, пока нам полегчает, и смущенно признался:

– Вот вся моя сила. А в Хтонику попасть может лишь умерший, да не больше сорока дней назад. Пока еще у души выбор есть. – Он с сочувствием взглянул на меня. – Так что твое намеренье теперь может добрую службу сослужить. У тебя ведь уже и оружие имеется.

– Имеется, – признал я и спросил со всей возможной твердостью: – Что нужно делать?

– Просто держать ее в руке, – Ломоносов подошел и отдал мне палочку, – когда ты…

Он не договорил и отошел назад.

– Рыжий, да о чем вы вообще?! – возмутился Валя.

– Вот об этом. – Я наконец достал из кармана табельный «макаров».

– Откуда у тебя взялся ствол?!

– Утром у сержанта стащил. В Зарядье.

– Зачем?!

– Сам догадайся, психиатр! – не выдержал я.

Валя несколько секунд растерянно глядел на меня, а потом принялся бормотать, вспоминая сказанное за день:

– Перед смертью хоть раз побывать в Зарядье… Последняя трапеза… В конце вспоминаешь начало… Еще жив, но это поправимо…

Он горько усмехнулся своим длинным обезьяньим лицом и достал мятую сигарету, сунул между зубов. Пошарил по карманам, отыскал спички, закурил. Выпустил струю дыма и задумчиво признал:

– Похоже, я и правда не психиатр, а психотерапевт. Причем говенный.

Валя снова затянулся, выдохнул дым, почти не разжимая губ, и щелчком отбросил сигарету в сторону. А потом вдруг неторопливо направился ко мне.

– Не смей, – предупредил я, снимая пистолет с предохранителя. – Валя, не вздумай.

– Михайло, – на ходу окликнул психиатр. – А почему мы с Рыжим не замерли, как все остальные, когда время остановилось?

– Вы оба держали палочку, – отозвался Ломоносов.

Он хмуро стоял в стороне и не вмешивался в происходящее.

– Ну я, в общем, так и подумал, – кивнул Валя.

– Не смей, – повторил я и прижал дуло к виску. Кровь прилила к голове, язык заплетался. – Ты меня не отговоришь.

– А я и не собирался, – улыбаясь, он подошел вплотную. Одну руку держал за спиной, а другой обхватил свободный конец палочки. – Не знаю, может, ломоносовская ложка помогла, а может, сигарета, но на этот раз я не сбегу. А останусь рядом. И отправлюсь с тобой.

Валина рука медленно показалась из-за спины. Щелкнул выкидной нож, блеснуло лезвие. Я поспешно нажал на курок, но под грохот выстрела все же успел увидеть, как Валя, не прекращая улыбаться, одним решительным движением перерезал себе горло.

Чего ждешь, вышибая мозги? Темноты, тишины, покоя, забвения. Хотя бы на пару секунд, хоть на миг. До того как загробная жизнь, та самая, в которую мы, физики, не верим, захлестнет тебя своим неведомым. Но нет – тишины и покоя не было. Зашумел Арбат, загалдели дети, загудел притворным басом Дед Мороз. А мы с Валей снова препирались и спорили. Я вырывался, а он убеждал меня скорее загадать желание. Потом наконец отпустил и возбужденно, торопливо затараторил про то, что мы в нужном месте и на правильном пути. А еще про слезинки на земле.

Я же удивленно озирался по сторонам. Растерянно заметил, как ребенок в коляске заревел, а потом перестал, когда пирожное прыгнуло с земли в маленькую детскую ручку.

Какая-то часть меня, скорее всего, глупая и недалекая, пыталась запаниковать, забиться в истерике. Шептала, что здесь что-то не так. Убеждала, что люди вокруг двигаются и говорят как-то неправильно. Уверяла, что следствие не может опережать причину, что «б» не должно идти перед «а».

Но я не обращал внимания. Застыл, не шевелясь, и смотрел, как снежинки поднимаются с асфальта, неторопливо кружатся в свете фонарей и улетают в небо. Они возвращались домой, заставляя меня улыбаться. Радостно, в предвкушении. Как в детстве, когда просыпаешься рано утром в первый день каникул. Или бежишь в игральные автоматы с полными карманами мелочи. Или видишь под елкой пакеты с подарками, но еще не знаешь, что внутри.

– Не знаю. Просто так, – ответил я, пожав плечами.

А уже после этого Валя спросил:

– Чему ты радуешься?

Нет, конечно же, теперь я знал, чему. Знал, какие именно подарки ждут меня под елкой. Знал, что через несколько часов мы с Валей окажемся у кубинского посольства. Там я вложу кукле в декольте палочку, благодаря чему она, пройдя ведьмину нору, и попадет к нам в руки с самого начала. Знал, что еще через пару часов Валя, ухватившись за опору таблички «Причал „Б. Устьинский мост“», прочтет свое пророчество. А тот, прежний, Валя в том, старом, мире увидит и услышит все задом наперед.

А еще я знал, что будет дальше. Что спустя год моя дотла сгоревшая квартира снова окажется целой и невредимой. Огонь затихнет, а бензин польется с пола в канистру, зажатую в моих руках. Тем же вечером воскреснет убивший Риту водитель внедорожника. Пуля из его головы нырнет в ствол моего пистолета. Весь следующий год я буду пить все меньше и меньше, мой мозг будет работать все лучше и лучше, а опухоль, засевшая в нем, будет с каждым днем лишь уменьшаться, пока не исчезнет совсем. А потом долгожданного первого января после общения с ментами, наполненного безумными надеждами на воскрешение Риты, она действительно оживет, и мы поедем в гости встречать Новый год.

Ну и у кого повернулся бы язык назвать такой мир неправильным?! Ненастоящим?! Не тем?! Кто смог бы отвергнуть жизнь, которая течет от старости к молодости, от болезни к здравию, от смиренного принятия к счастливому неведенью?!

Держа в руке палочку, я не знал, чего пожелать. Потому что со смертью Риты все мои желания умерли. Но теперь я знал, что скоро они воскреснут вместе с ней. И ждал этого.

Артак Оганесян

Ми рюкзак, тас коньяк

За четверть века, что отец проработал на коньячном заводе, накопилась уйма историй. Но в эти новогодние дни я расскажу об одной с детективной завязкой и комедийной развязкой. Она мне запомнилась, потому что я сам был непосредственным ее участником.

Случилось это 30 декабря 1993 года. Кто тогда жил в Армении, тот помнит, какие были времена. Мы их называем «темные годы». У меня рассказ новогодний, поэтому я не буду углубляться, почему.

Скажу только, что невероятной удачей оказалось то, что папу пригласили работать на завод буквально за три месяца до распада СССР в 91-м. Большая держава развалилась, но слава знаменитого армянского коньяка сохранилась. Это же была ценная валюта: бутылка трехзвездочного открывала дверь к чиновнику любой масти, а марочного – в высшие кабинеты. Каждый уважающий себя советский обыватель знал, что «Отборный» служит лучшим магарычом, «Праздничный» украсит любое застолье, «Ахтамар» придаст вечеру интимный флер, а «Наири» и уж тем более «Двин» станут жемчужинами домашних коллекций самых взыскательных ценителей! Так что, несмотря на блокаду республики и междоусобные распри по всему Кавказу, продукция Ереванского коньячного завода исправно поставлялась практически во все новоявленные страны бывшего Союза, чудом или мздой пробираясь через появившиеся кордоны. А самая горячая пора отгрузок приходилась на предновогодний месяц…

Я забежал немного вперед. Эта вводная часть была нужна, чтобы ты, читатель, понимал: коньячный работал, тогда как повально останавливались производства, закрывались всякие НИИ, расформировывались колхозы и совхозы. Вокруг царила безработица, а работники коньячного стабильно получали зарплату. Энергетический кризис погрузил всю республику в темноту и холод, было разрушено водоснабжение и даже канализация. Извини, мой дорогой читатель, что пришлось затронуть темную сторону, зато на ее фоне светлым пятном выделялся коньячный завод, потому что он снабжался газом и электричеством бесперебойно, как больницы, хлебопекарни и всяческие блатные учреждения.