Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 69)

– Ладно, ладно, – махнул рукой Ломоносов. – Ошибки замечать немногого стоит. Дать нечто лучшее – вот что приличествует достойному человеку. – Заметив наши с Валей вопросительные взгляды, он пояснил: – Вернем все, как было.

– Мы втроем? – решился уточнить я.

– А как ты думал?! Вы, лиходеи, напакостили, а мне одному отдуваться?

– А при чем тут вообще ты, Михайло, не пойму? – Валя на всякий случай отступил на шаг назад, выходя из зоны поражения ложкой.

– А притом. В каждом мире за общее равновесие свой ответственный. В нашем – я.

Мы с психиатром непонимающе переглянулись, Ломоносов вздохнул и терпеливо пояснил:

– Ну а кто ж еще лучше меня всю эту канитель понимает? Или вы, неучи, про закон Ломоносова – Лавуазье не слыхивали? Ежели где-то что-то убыло, то где-то что-то прибыть должно непременно. Вы вот в нашем мире время остановили. А, стало быть, что? – он помолчал, как будто и в самом деле ожидал от нас ответа вопрос. – Где-то в другом мире, где время до сих пор стояло – да, бывает и такое! – то теперь, наоборот, побежало.

– Ничего не понял. – Валя почесал затылок.

– Побежало наоборот? – переспросил я.

– Все узнаем, – осадил меня Ломоносов. В один косой карман красного, расшитого золотом кафтана он сунул палочку, в другой – ложку, после чего степенно произнес: – А теперь по порядку. Показывайте, шельмы, где палочку раздобыли.

Рита погибла первого января. Мы встречали Новый год в гостях, а утром вызвали такси и поехали домой. На перекрестке в нас влетел внедорожник. Удар пришелся на сторону Риты, от внутреннего кровотечения она погибла на месте. За несколько минут до приезда скорой.

Помню, сидя в участке, я краем глаза наблюдал за ментами, и такими они казались надежными и невозмутимыми, что в голове закопошилась безумная мысль. Вот сейчас кто-нибудь из них подойдет ко мне и скажет что-то вроде: «Танцуйте, Роман Алексеич. Вернули мы вашу Риту с того света. Будете жить теперь долго и счастливо». Но сержант произнес лишь сухое, дежурное «вы свободны», а старлей взглянул на меня с промелькнувшим сочувствием и развел руками: «Новый год». Кажется, это был его способ принести соболезнования. Или же объяснение тому, по какой причине пьяный человек может сесть за руль своего внедорожника и в один миг лишить тебя любимой женщины.

В любом случае, с тех пор я возненавидел Новый год. И с тех же пор моя жизнь поползла под откос всеми своими щупальцами. Год назад, первого января я ходил на кладбище и пообещал Рите, что мы скоро встретимся. Сегодня я собирался выполнить это обещание. Но вначале требовалось помочь Ломоносову восстановить равновесие между мирами, а потом еще рассказать обо всем Вале. И я, ей-богу, не знал, что окажется сложнее сделать.

Ломоносов держался уверенно. Бодро шел впереди, молодцевато выпятив грудь. Будто заправский прапорщик вел двух тощих, нестриженных оборванцев-новобранцев.

– Михайло, не гони ты так, – пару раз просил Валя.

Но в первый раз Ломоносов, не сбавляя шага, ответил:

– Неусыпный труд все препятствия преодолевает.

Во второй:

– Ленивый человек в беспечном покое сходен с неподвижною болотною водою, которая, кроме смраду и презренных гадин, ничего не производит.

Валя обиделся на «презренную гадину» и больше с Ломоносовым не заговаривал. Толкнув психиатра в бок, я шепнул:

– Это он не про тебя. Он собственными цитатами шпарит.

– А ты откуда знаешь? – удивился Валя.

– С института помню.

– Это ж в каком институте так Ломоносова изучают?

Чувствуя, как щеки краснеют, я нехотя выдавил:

– В МГУ.

– О, Михайло! – радостно воскликнул Валя. – Слыхал? Рыжий, оказывается, в МГУ учился.

Ломоносов на ходу обернулся, окинул меня строгим, оценивающим взглядом, задержал внимание на волочащейся ноге в незашнурованном ботинке и сурово произнес:

– Бывали у нас студенты и получше, – чуть подумал и добавил: – Хотя и похуже тоже бывали.

Менты стояли у кубинского посольства ровно в том месте, где я пожелал. Лица их приобрели синеватый оттенок, на плечах и меховых шапках белел сантиметровый слой снега. В довершение всего в паре десятков шагов застыли еще двое стражей порядка. В руке одного была зажата тележка, на которой они, кажется, собирались увезти с мороза своих безнадежно остолбеневших товарищей.

Выглядело это до того забавно, что Валя, не сдержавшись, прыснул от смеха, и мы оба расхохотались, пихая друг друга локтями. Ломоносов же прожег нас свирепым взглядом и немедля выдал каждому по удару ложкой.

– Показывай, где палочку нашли! – приказал он.

– Вон там. – Я ткнул пальцем в декольте стоящей у ворот куклы.

Ломоносов внимательно поглядел на нее, хмыкнул, подошел и, держа палочку двумя пальцами, вложил в декольте. Я покрутил головой – снежинки по-прежнему висели в воздухе, менты остались на своих местах. Кукла, загорелая, красивая и роковая в своем желтом платье, загадочно улыбалась. Михайло нахмурился, вытащил палочку и сунул снова. Опять ничего не произошло. Он повторил – вынул-сунул.

– Да-а-а, – задумчиво протянул Валя, наблюдая за процессом. – Вот что надо в интернет выкладывать. Жалко, телефона нет.

После пятой попытки Ломоносов убрал палочку в карман, а я вдруг заметил странную деталь – на кукле, в отличие от тех же ментов, не было ни снежинки. Как если бы они таяли, едва коснувшись ее. Или пролетали… сквозь?

Михайло вгляделся в куклу внимательней прежнего, как вдруг с размаху залепил ей ложкой по лбу. Яростное шипение заставилось нас с Валей отпрянуть назад. На месте куклы бешено извивалась трехметровая ослепительно желтая гадюка. Ощерилась, распахнула хищную пасть, сжалась, готовясь к броску. А потом нырнула плоской головой вниз и на наших глазах исчезла под землей.

– Дурной знак, – покачал головой Ломоносов, поворачиваясь к нам с Валей. – Говорите, олухи, как вы додумались кукле промеж грудей залезть?

– У меня было озарение, – признался Валя. – Я читал стихи задом наперед.

– Задом наперед? – быстро переспросил Ломоносов, и лицо его побледнело. – Здесь?

– Нет, на набережной.

– Веди.

Шагая за Ломоносовым по заснеженной, застывшей во времени Москве, я думал о том, что никогда заранее не угадаешь, как пройдут последние часы твоей жизни. Будешь ли ты мучиться в одиночестве на больничной койке или мягко, еле заметно улыбаться, оглядывая лица родных и близких. Будешь фонтанировать тостами и кричать: «До дна!» или просидишь допоздна на работе, набирая квартальный отчет. Будешь смотреть в самолете скучный, порезанный цензурой боевик или же проведешь это время в такси, рассчитывая совсем скоро оказаться дома.

– Вот здесь. – Валя остановился под табличкой: «Причал „Б. Устьинский мост“». – Я взялся рукой и…

Он хотел уцепиться за опору, но Ломоносов не позволил – шлепнул тяжелой, широкой ладонью по запястью и велел:

– Рассказывай, что за озарение.

Валя робко, будто поставленный на табуретку мальчик, прочел стихи. Последняя строка заставила Михайло усмехнуться.

– Берегись ломоносовской ложки, – повторил он и качнул головой. – Вот черти! Дрянные стишки, конечно, – повернулся к психиатру и с подозрением прищурился: – Все сказал? Или еще чего?

Несколько секунд они безотрывно смотрели друг на друга, потом Валя часто заморгал и страшным шепотом признался:

– Себя я видел.

– Где? – быстро спросил Ломоносов.

– Там. – Он повел рукой в сторону замерзшей реки и добавил: – Будто в отражении. Но как-то странно. Словно задом наперед.

Ломоносов тяжело вздохнул, чуть помедлил, потом шлепнул ложкой по надписи «Причал „Б. Устьинский мост“». Буквы задрожали, задергались и исчезли, а вместо них на табличке проступили странные мелкие символы. Каждый представлял собой пару круглых скобок. Одни пары располагались вертикально, другие – горизонтально. Какие-то состояли из двух открывающихся скобок, а какие-то – из двух закрывающихся. Где-то первой шла закрывающаяся, а открывающаяся следом. В глаза бросался самый последний символ. Вроде ничего особенного, но выглядело почему-то зловеще – две скобки, одна расположенная вертикально, другая горизонтально, пересекались между собой.

Ломоносов нахмурился, отвернулся к замерзшей реке и замолчал. Немного подождав, я решился спросить:

– Так что надо делать-то?

Он не ответил. А Валя подошел ближе и вкрадчиво поинтересовался:

– Ложечка у тебя непростая? Да, Михайло?

– Непростая, – ответил Ломоносов, не поворачиваясь. – Прозревать помогает. Видеть все в истинном свете.

– Скажи-ка, Михайло, – голос психиатра стал совсем уж приторным. – А можно бы этой ложечкой одну женщину огреть? Пусть увидит все в истинном свете. Она в Твери живет. Раба божья Александра.

– Кто о чем, а вшивый о бане, – проворчал я.

– Кто о чем, а вшивый о вшивых, – резко осадил Ломоносов и покосился на Валю. – А раба божья Александра уже и так все в истинном свете увидела. Потому от тебя, проходимца, и ушла. К достойному человеку.

Психиатр от гнева покраснел до кончиков выглядывающих из-под шапки ушей. Пробормотал что-то вроде «ах ты, падла» и с кулаками бросился на Ломоносова. Но снова получил ложкой по лбу и упал в снег. Обиженно закричал:

– Ты потому, гнида, нас все ложкой своей лупил?! Хотел, чтобы мы прозрели? Чтоб в истинном свете все увидели? Чтобы стыдно стало?!

– Тебя – да, – невозмутимо кивнул Ломоносов. – А его, – он махнул рукой на меня, – хотел от дела греховного уберечь.