Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 63)

– …ну или в любом другом месте.

– Все потеряла в этой Перми, мужа, семью, дом, работу, профессию, мечту.

– Дай мне шанс, я сделаю все, чтобы тебе это вернуть.

– Послушай. Ты отличный парень, но…

Она как-то очень неуверенно замолчала.

– Света, твою мать, я ждал тебя пятнадцать лет…

Наступило совсем уж романтическое молчание. Тут она как-то странно улыбнулась и сказала:

– Ну ок. – Сделала паузу, во время которой по залу пронесся протяжный вздох и несколько слабых хлопков. – Я буду здесь до пятницы, если ты к тому времени купишь красивое кольцо и сделаешь все правильно, ну там с вставанием на одно колено…

Тут музыканты на заднем плане забегали, а гитарист упал на одно колено, повернулся в кулису, сделал большие глаза: «Ну… давайте, уроды, быстрее». Из-за кулисы выскочил тонкий и сунул что-то ему в руку и виновато пожал плечами. Гитарист тихо выругался, повернулся к Светке и протянул это что-то.

На заднем плане саксофонист-метросексуал заиграл какую-то страшно романтическую знакомую мелодию от Kenny G. Толстый и тонкий, картинно изображая то ли маленьких лебедей, то ли ангелов, начали бросать в главных героев лепестки. Зал бы и захохотал на этом месте, но уж больно серьезный момент был, все затихли.

Светка глянула на то, что ей предлагают, и спросила:

– Это что, пластмасса?

– Ну почему же, тут еще вот видишь, это, наверное, стекло.

– Ну вы даете… Сняли с кого-то?

– Ты сказала до пятницы, а сегодня вторник.

Они так долго стояли. В полнейшей тишине слышно было, как задержали дыхание все посетители, пока она наконец не сказала:

– У меня маленький сын, ты же знаешь.

– Я люблю все, что любишь ты, а он часть тебя.

– Вот это сейчас был правильный ответ.

Замолчала.

– Послушай…

– Ладно, я понял. Извини, слишком большое давление. Просто знай, что я все еще жду.

Он встал и повернулся уходить. Зал разочарованно выдохнул. Но вдруг Светка тем же голосом, которым говорила, что Пермь – говно, потребовала:

– А ну, дай сюда.

Взяла у него кольцо и сказала:

– Заметано.

– В смысле?

– Четверг. Тебе подходит четверг?

– Для чего?

– Ну мы можем пожениться в четверг. Завтра я не могу, и мне еще нужно купить платье.

Пока зал визжал от восторга, вскакивал на столы и бешено аплодировал, они стояли и смотрели друг на друга.

Потом он спросил:

– Это что значит, мы реально женимся?

– Ну кольцо я тебе уже по-любому не отдам. Такая драгоценность.

– В болезни и в здравии, в богатстве и бедности?

– Ну как-то так, да.

– Ну а вот, например, у тебя какие планы сегодня на вечер? Может… тут недалеко есть греческий ресторан…

– Греческий? Прекрасно, давно не была в греческом.

– Идиотов позовем? – На заднем плане толстый, тонкий и метросексуал встрепенулись.

– Нет. – Толстый, тонкий и метросексуал сникли.

– Понял. Ну тогда… ну тогда, может, поцелуемся?

– Давай попозже, минут через пять-десять.

Вот тут надо написать, как их глаза светились счастьем, которое озаряло нас всех. Но вовсе нет. Они взялись за руки и просто ушли. Хотя нет, не просто. На его лицо смотреть было не очень удобно, настолько интимным казалось это выражение желания, вот эта радость победы и предвкушение. От такого обычно стыдливо отводят глаза и не мешают.

А мы долго еще смотрели на сцену нахлобученные.

Еще несколько часов за всеми столиками посетители обсуждали произошедшее. Я несколько раз выходила звонить, проходила мимо столов и слышала, как кто-то предрекал им скорый развод, кто-то не мог сдержать восторга, кто-то завистливо обсуждал, что невеста-де вовсе не пЭрсик.

А нам с девчонками совсем не хотелось говорить. Я глазела по сторонам и изо всех сил запоминала. Каждую мелочь. Шла потом к метро и боялась расплескать вот это ощущение. Совершенно отчетливое чувство, что ты находишься в атмосфере чьей-то сбывшейся мечты.

Невероятное чувство, доложу я вам.

Тинатин Мжаванадзе

ГОД ЗВЕРЯ

Рассвет зимой наступает очень поздно, но моей бессоннице до этого нет дела, она неграмотная и упрямая.

Сознание выныривает на поверхность ровно в 4 утра, а иногда стремится к цифре поменьше – пару раз прорывалось даже в 3:38.

Делать в это время нечего – разве что читать, но глаза уже не те.

После ухода мамы несколько месяцев назад, аккурат накануне моего пятидесятилетия, и глаза не те, и сама я не та, и вообще все не то и не так.

– Я тебе подготовлю ростки амаранта, – ясным и совершенно здоровым голосом говорила в трубку мама накануне того самого дня. – Это бесподобное растение, оно с головы до корней пригодно человеку во всех отношениях и совершенно неприхотливое! И очень, очень красивое.

Она не собиралась умирать, у нее был план на несколько лет вперед, и это оборванная кинопленка шуршит пустотой, превращая и меня в не совсем живое.

Скрывать свое состояние я умею.

О, я мастер-ниндзя по недрогнувшему лицу в момент удара!

Не пошевелив даже бровью, продолжить раскланиваться перед публикой с ножом в животе – это я.

Хотя кто такая публика?

Я берегу своих детей, потому что помню, как страшно видеть свою мать сломленной.

Поэтому ухожу в пещеру, зализываю кровавые раны, сворачиваюсь на камнях и пытаюсь переждать – когда же все пройдет.

В этот раз не прошло.

Я не молчала, даже старательно плакала и делилась горем со всеми, но где-то в защитном пузыре образовалась крошечная незаметная дырочка, и через нее уходил воздух.

Я погрузнела, безобразно постриглась, купила огромный черный пуховик и повесила табличку – «прощай, радость».

Так прошел почти год, настало Рождество, которое совпадает с днем рождения моей свекрови. Ее тоже нет в живых.

Да, моя мама завершила серию ударов – ушли родители и мужа, и мои, один за другим, подряд, стреляя пушечными ядрами прямо в десятку, не давая нам опомниться.