Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 20)
Глаза мои сладостно увлажняются, благодатью согревается суровое сердце…
Нечего тут в сарае на ветру, младенцам вредно. Минус девять градусов, северный ветер, подозрительные шастают…
А мэр Иеремия на месте. Стережет его полицейский, хотя его вообще похитить трудно – такой он огромный, толстый, крикливый мужик.
Ночью город замело снегом. И сарайчик с волхвами, Девой Марией и Иосифом, с барашками и козлятками замело так, что одна верхушка с вифлеемской звездой торчит. Вернулся ли младенчик? Таинственно там, тихо и светло.
Чистят снег на площади верные сподвижники мэра Иеремии. Завтра приду посмотрю, может, все уже привычно, все на месте, хорошо и спокойно.
Помните теток рыдающих? Мне открылось, кто они, тревожные сердцем, взыскующие чуда.
Они ангелы… Проходя мимо маленького детского сада, я вижу их. Одна кормит из бутылочки мальчика в полосатых носках на непослушных ножках, другая вытирает пыль на подоконнике.
Замечает меня, узнает, стучит в окно…
Я захожу внутрь: в надеждах не страдать за человечество тут резвятся, вопят, хихикают, складывают пирамидки, слюнявят мишек, чавкают и чмокают разноплеменные человеки…
Мы обнимаемся, и я обещаю им зайти завтра, надеюсь, с благой вестью, тоже ангелом как бы.
Угасал короткий зимний день.
Через талые сугробы пробралась к вифлеемской звезде старушка с торбой.
Стесняясь заранее, отгоняя дурацкие мысли, что вот сейчас стража мэра Иеремии набежит подозревать… надо будет рассказывать, запинаясь, подыскивая слова, нелепую историю об украденном беспечными иродами младенце, жалеть, что копию кесарева протокола не озаботилась получить, и ангелы-свидетели далеко…
В торбе у нее копеечная кукла – в ясли положить, если чуда не случится. Если злоумышленники назад младенца не принесут. Или если Господь не озаботится, не скажет: Мария, у нас с тобой пара дней осталась, человеки уже елки нарядили, угощения заготовили, свечки на подоконниках зажгли, не можем мы их обмануть, давай как-нибудь постараемся, а?
Вздохнула облегченно: вот он, младенчик, привязан к яслям крепко. Сдержал полицейский слово, архангел-защитник, нашел, не зря налоги платим.
Она вынула из торбы щетку, подмела в сарайке, почистила от снега и козлят с барашками, и Деву Марию, Иосифа, усталых волхвов. Подправила звезду.
Посмотрела на горсоветный дворец. Стражи мэра Иеремии помахали ей рукой.
Темнело, она поспешила в детский сад с благой вестью. Обнялась с тетками.
Подошла девочка, потянула ее показать башню из кубиков.
Старушка вынула из торбы куклу: Мэри, подарок тебе!
Обладатель полосатых носков и плюшевого медведя выплюнул соску и широко улыбнулся во все шесть новых зубиков.
Мария Артемьева
Майка и Тасик
Хорошее утро начинается с тишины.
Пусть поскрипывают сугробы под ногами прохожих. Пусть шелестят вымороженные, покрытые инеем коричневые листья дуба под окном, упрямо не желая покидать насиженных веток. Пусть булькает батарея у стены – кто-то из домовиков, несомненно обитающих в системе отопления старого дома, полощет там свое барахлишко: буль-буль-буль. И через минуту снова: буль-буль…
БАБАХ! За стеной в коридоре что-то шарахнулось, обвалилось, покатилось. Тасик подпрыгнул на кровати. Благодушный настрой испарился в одно мгновение. Ворчливый одышливый голосок как ни в чем не бывало поинтересовался из коридора:
– Тасик, а ты не брал мои тапочки?
– На черта они мне сдались? – прошептал Тасик. И, почесав впалый живот под светящейся насквозь застиранной пижамой, зажмурился, почему-то решив, что он еще сумеет уснуть. Надежда была напрасна.
За стеной пыхтело, тужилось, скрипело… И вновь обрушилось с оглушительным грохотом. Тасик застонал:
– Майка, прекрати!
Возня за стеной усилилась.
– Майка, через колено тебя! Прекрати немедленно!!!
Никакого ответа. Сопение, кряхтенье, стук и возня.
Чертыхнувшись, Тасик приподнялся и сел в постели. Помассировал занемевший локоть. Помял коленку. Взъерошил седой ежик на голове. Наконец оторвал костлявую задницу от постели, постоял, согнувшись крючком… Медленно, хрустя суставами, распрямился.
И решительной походкой ржавого циркуля шагнул из спальни:
– Майка! Какого черта ты тут затеяла?
Майка (160–140—160) в цветастом халате, задрав кверху необъятный зад и отвернув в сторону полное лицо, краснея и потея, изнемогала от усилий, правой рукой вытягивая что-то на себя из щели между обувной тумбой и стеной.
– Надо бы прибраться… перед праздниками! – стонала она. – А то как-то… нехо… ро… шо!
Сваленные с вешалки пальто, плащи, шапки, шарфы, зонты, варежки и перчатки большой кучей громоздились рядом, прямо на полу. Что-то за тумбой никак не уступало Майке.
– Та… сик… помо… ги! – попросила Майка.
– Тыщу раз говорил – не называй меня так.
Негнущимися ржаво-циркульными ногами Тасик подошел к стене и заглянул в щель. Ничего опасного не разглядев, отважно сунулся рукой наугад, ухватил и потащил что-то.
Обувная тумба с натужным скрипом поехала от стены.
– Тасик, что ты делаешь?! – завопила Майка.
– Что ты просила, Майка, то и делаю, – огрызнулся Тасик и, напрягши сухие жилистые руки, покрытые редким седеньким пушком, дернул.
Тумба накренилась, неряшливо раззявив дверцы…
– Тасик, не надо!!!
БДЫЩ! ДРЫНЦ-ТЫНЦ-ТЫНЦ! БУЭЭЭЭ… Вся обувь из тумбы вырвалась на свободу, затопив крохотную прихожую. А дверца оторвалась и острым углом мстительно пригвоздила Тасикову ногу к полу.
Тасик взвыл, согнулся, чтоб пощупать больное место, и ему прострелило спину.
– Еть! Майка!!! Через колено тебя…
– Стой, не двигайся! Ох, горе луковое… Стой, я сейчас! Я бегу-бегу! Ты только не двигайся!
– Да не могу я двигаться! – завопил, раздражаясь, Тасик. – Давай уже действуй!
Толстая короткостриженая седая Майка, подбирая полы халата, начала действовать. Она заторопилась на кухню. Все ее пышные формы заколыхались, заволновались, пришли в движение. Шажок. Еще шажок.
– Да быстрее же, еть твою дивизию!!!
– Бегу, бегу!
Она вправду торопилась: это было написано на ее лице. Мука, разлитая по тугим щекам, и отчаяние в глазах делали ее чрезвычайно похожей на спринтера, с искаженной физиономией пересекающего заветную финишную черту. Вот только расстояние, какое Майке удалось осилить…
– Уаууу!!! – взвывал Тасик из коридора.
Тюбик с обезболивающей мазью хранился на дверце холодильника в кухне. Кухню отделяли от прихожей ровно пять шагов. Еще три до холодильника. И обратно. Итого шестнадцать.
Майка героически преодолела все расстояние за пять минут. (Обычно она тратила не меньше десяти.)
Но неблагодарный Тасик остался недоволен.
– За смертью тебя посылать, перечница… – ворчал он, вздрагивая всем телом, когда Майка могучей красной лапой щедро разляпывала крем по его пояснице.
– Я тебя предупреждала, – невозмутимо ответствовала Майка. – Я же говорила…