Александр Цыпкин – Мандарины – не главное. Рассказы к Новому году и Рождеству (страница 19)

– Весна, – сказала она.

Его глаза улыбались в ответ, и чувство, что она больше никогда не будет так счастлива, снова переполнило ее.

– Я могу избавить вас от этой суеты, – его голос приобрел еще большую глубину и бархатность. – Вы проснетесь утром, и этой суматохи не будет. Ничего из того, что произошло в этот день, не случится. Вы отлично выспитесь. Елка останется целой. И Новый год вы встретите спокойно и без хлопот. Впрочем, как и всегда.

Что-то особенное было в его глазах, и она чувствовала, что будет так, как он сказал. Ее жизнь, вдруг давшая неприятный зигзаг, теперь выправится и станет идеальной.

– Но как же?..

– Вы же не любите собак, Анастасия Сергеевна, – он читал ее мысли, но это было забавно.

– Но он такой милый, – заулыбалась она, вспоминая невоспитанное рыжее чудо, к которому уже успела немного привязаться.

– Я подарю вам щенка. Породистого. Будущего чемпиона. На выставках он соберет все медали, какие только можно.

Она согласно кивнула, легко прощаясь с неугомонным псом. Так нужно. И она опять чувствовала всю важность подтверждения этой необходимости. Это же для ее блага.

– Вот и славно. – Его улыбка солнцем согрела ее. – Теперь осталось самое простое.

– Что? – прошептала она, почти теряя сознание от предчувствия чего-то радостного, что ворвется в ее жизнь.

– Скажите «да». – Его губы были так близко. – Скажите, и все изменится. У вас появится возможность прожить этот день заново. Без хлопот и проблем.

Она дышала цветочным ароматом, каждой клеточкой ощущая невыразимое, бесконечное счастье. И то прекрасное, исправленное будущее уже выстлалось нежным ковром у ее ног, осталось только шагнуть.

Где-то в невыразимой дали послышался лай. Потом снова и снова. Не стихал. Тревожил. Напоминал.

– Что это?

– Несущественное, – отмахнулся он.

– Что-то случилось, – медленно произнесла она, прислушиваясь к чему-то внутри. – Я чувствую.

Он откинулся на спинку кресла резким, капризным движением. Отстучал по подлокотнику нетерпеливую дробь пальцами.

– Той женщине, что сидит у вас на диване, стало плохо. Вот и все.

– Но я… – Она вдруг растеряла слова, мысли путались. – Я должна что-то сделать.

– Скажите «да», и все изменится.

– А что с ней будет?

– Без понятия, – он беззаботно улыбнулся. – Но я знаю, что будет, если вы скажете «нет». Вы вызовете скорую и всю новогоднюю ночь проведете у постели этой незнакомой женщины. И не только эту ночь. Потому что, по непонятной мне причине, не сможете ее прогнать. Но вы же всего этого не хотите? Так?

– Не хочу, – она послушно мотнула головой.

– Настенька, – бархат обнял ее, стер сомнения, – я рад, что не ошибся в вас.

Она заглянула ему в глаза и словно прыгнула в пропасть.

– Я так безнадежна?

Он шевельнул бровью, весь как-то неуловимо меняясь, теряя юношескую поэтичность.

– Когда женщина начинает задавать вопросы, мир теряет устойчивость, – он встал и протянул ей ладонь. – Идемте, Анастасия Сергеевна.

Она, легко опершись на его руку, поднялась. Сад развеялся холодным туманом, небо потемнело, сгущаясь в звездную ночь. Бездна вдруг открылась у ее ног, отвесной скалой уходя вниз, к далекому рокочущему морю. Настя слабо вскрикнула, отшатнулась.

– Вы хотите меня убить?

– О, это так вульгарно, Анастасия Сергеевна, – укоризненно качнул головой он. – Мне просто нравится это место.

– Стас, верните меня домой. Пожалуйста.

– Вы уже дома, милая Настенька. Только один шаг – и вы там.

– Шутите? – Она посмотрела вниз, и у нее задрожали коленки.

– Отнюдь, – он опять изменился, но она все никак не могла постичь этой перемены. Только смотреть на него уже было до мурашек страшно.

– Но вы же можете меня…

– Могу, – он подставил лицо ветру и прикрыл глаза. – Но не хочу. К тому же так интереснее. Вы не находите?

– Нет.

– Тогда скажите «да», – он посмотрел на нее, не скрывая злой насмешки. – Все в ваших руках. Ну же, решайтесь.

– А приходите к нам как-нибудь пить чай! – крикнула она и шагнула вперед, ловя на его прекрасном лице такое обыкновенное человеческое изумление.

Пол ударил в ладони. Она неловко осела на коврик, стуча зубами от пережитого ужаса, ощупывая себя и не веря, что снова дома. И тут налетело гавкающее, рыжее, неуклюжее. Ткнулось мокрым в щеку, лизнуло в ухо и умчалось, клацая когтями по половицам. Снова залаяло, уже из комнаты.

– Бегу, – прошептала она. – Только найду телефон.

Лариса Бау

Рождественский детектив

В нашем славном городе Джерси-сити, где от мерзости запустения спасает работа в соседнем Нью-Йорке, от снежных бурь – горы Пенсильвании, от акул – предательство Гольфстрима, живут как богобоязненные, так и шаловливые люди.

Нашего мэра зовут Иеремия, и он ревнитель праздников.

В чудесные предновогодние дни возле горсовета устанавливают елку и менору.

Возле елки всегда ставят сарайчик, в нем пластмассовых барашков и козликов, Деву Марию, Иосифа, волхвов и голенького младенчика Христа. Сверху на палке прикручена электрическая вифлеемская звезда.

Это умиляет и трогает мою нехристианскую душу. И я всегда заворачиваю по дороге, чтобы посмотреть эту немного китч, немного наив, немного обшарпанную милую-родную кoмпанию.

На днях подхожу – две пожилые тетки плачут, показывают пальцами в сарайчик, взывают ко мне по-испански. Коренные жительницы нашего города. По-английски немного говорят и даже немного понимают. Смотрю – а младенчика Христа нету. Украли младенчика Христа, похитили злоумышленники.

Бегу к полицейскому, закрывающему своей огромной тушей главную горсоветную дверь, они трусят за мной.

Полицейский смеется: Христа украли? Такое бывает, шалят подростки. Не могу подойти – охраняю двери в горсовет, вдруг мэра Иеремию тоже похитят?

Но полицейского вызывает. Другого. Тот прилетает с мигалкой, бежит к рыдающим, рука привычно на пистолете (городок у нас шебутной).

– Вот, – говорю, – сэр, нету младенчика!

Тетки голосят. Полицейский переругивается с ними по-испански, оглядывая окрестности преступления: менора на месте, гигантская чугунная тетка в шлеме античного вида, указующая ввысь, – на месте, чугунный макет санто-доминговского собора, подарок благодарных иммигрантов, – на месте, даже чугунный карликовый солдат Первой мировой войны в обмотках – и тот на месте.

Полицейский надеется: может, младенчика еще не положили в ясли и принесут в ночь двадцать четвертого под Рождество.

Возражаю: а как же, сэр, все уже собрались, двадцать второе декабря, даже волхвы притащились издалека, вифлеемская звезда в наличии над сарайчиком, трепещет-мигает под ветром. Вспомните Библию, сэр: если уж все собрались, так Христа давайте сразу. И в прошлом году все сразу были. Заранее, за неделю.

Полицейский залезает внутрь, шурует там в надежде, может, младенчика ветром в угол забило. Несмело подхожу, вступаю в священный хлев, дуэт рыдающих не решается, благоговеет в сторонке. Барашки и козлятки на цепи, волхвы прочно ввинчены в землю, Дева Мария прикована цепью к яслям, ясли – к сарайному полу. А младенчика нету, отвинтили от яслей!

Полицейский мнется – у него каждый день дела поважнее, особенно с наступлением темноты, особенно там, подальше от горсовета, где заколоченные дома, разбитый асфальт, печальные горожане слоняются возле винных магазинчиков…

Но кесарев протокол составляет, мы – свидетели-истцы – подписываемся, и он клятвенно обещает теткам младенчика вовремя раздобыть. Теперь, поди, охрану к сарайчику приставят.

Схожу проверю завтра. Зря, что ли, налоги платим?

Прихожу назавтра.

Нету младенчика, нету пупсика нашего.

А может, кто добросердечный похитил его, чтоб от злой судьбы уберечь? Или он сам ушел, надоели ему грехи человеческие заранее?

Нежится где-нибудь на островах теплого океана, кокосовым молоком из трубочки лакомится, ласковый ветер овевает личико…