Александр Ципко – Почему в России не ценят человеческую жизнь. О Боге, человеке и кошках (страница 3)

Но я не могу не видеть, что, как правило, наши нынешние славянофилы, проповедующие жизнь при «минимуме материальных благ», сами – очень сытые люди и никогда ни в чем себе не отказывали. Об изначальном аморализме и изуверстве идеологов «русской идеи» я рассказал в специальной статье, которую написал несколько лет назад и которую включил в данную книгу. Я, конечно, не призываю своего читателя отдавать столько сил, сколько отдаю я, спасению живого, помощи этим бездомным кошкам. Но я не могу не сказать, что все эти бывшие бездомные кошки, которые окружают меня на старости лет и в Москве, и на Кипре, дают мне не только любовь, но и заставляют обратить внимание на философию жизни, философию живого, о которой мы забываем. Как сильно в этих существах желание обрести то, чего у них нет, обрести нормальное, полноценное существование! Я повторяю: если стремление к нормальному, полноценному существованию сидит в основе живого, то почему на протяжении веков наши русские мыслители так страстно борются с этим желанием обрести достойную жизнь. Бездомный брат бедной Лизы красавец Барин, который живет со мной, когда я приезжаю на Кипр, готов сутками лежать на полу под моей кроватью, наслаждаясь от соприкосновения с полом, с домом, который у него появился всего лишь на несколько недель. И, самое страшное, он был готов покончить жизнь самоубийством во имя того, чтобы остаться после моего отъезда в моей спальне, которая стала на время для него домом. Это произошло в декабре ушедшего года. Перед отъездом я вдруг обнаружил, что Барин пропал. Посмотрел под кровать, где он обычно лежит, осмотрел все закоулки во всех комнатах. И я уже решил, что он незаметно ушел, когда я открывал дверь на балкон. И только когда в последний раз, перед тем как закрыть дверь и уехать, я снова обошел все комнаты и услышал его слабое мяуканье. Оказалось, что он, зная, что я уезжаю, залез со стороны стены в дырку комода и там, среди постельного белья спрятался от меня. Но бог спас Барину жизнь и освободил меня от мук вечной мысли о том, что из-за своей халатности я убил любимого кота. И ведь страшно: кот, простой кот, готов умереть во имя того, чтобы остаться на теплом полу в квартире, а мы, люди (речь идет о наших идеологах «русской идеи»), настойчиво проповедуем ненависть к быту, к устроенной жизни, пугаем и без того обделенного многим в жизни русского человека «низостью мещанства», низостью обыденности, говорим ему, что только тогда русский будет русским, когда он будет жить в избе с дырявой соломенной крышей. Я об этом пишу в статье «Идеология „русской партии“ 1960-х», которая открывает второй раздел этой книги.

Но на самом деле в жизни все наоборот. Нищета голодного человека не рождает ни духовности, ни любви к отечеству. Наблюдая за жизнью кошек, я обнаружил, что как только проблема желудка решена, вся их кошачья жизнь наполняется любовью. Моя Муся в Москве целый день со своей дочкой, больной красавицей Конфеткой, облизывают друг друга. А дочь Конфетки, Чернушка, которая вернулась ко мне после смерти своей хозяйки и о которой мама и бабушка забыли, очень переживает, что ей некого целовать, и она периодически хватает мою руку, когда приходит ко мне на письменный стол, и начинает ее облизывать точно так, как Конфетка облизывает свою счастливую маму Мусю. И только на шестой год после возвращения ко мне домой Чернушка добилась от своей бабушки Муси права лежать рядом с ней и так же страстно ее облизывать. А несчастный Барин может заснуть только тогда, когда своим телом или лапой хоть немного может прикоснуться ко мне. У Кати – свои способы демонстрации мне любви и благодарности: она, как правило, лежит рядом со мной, когда я читаю книги, работаю над текстом. Тогда она подходит ко мне, смотрит мне в глаза и несколько раз своим носом ударяет меня в нос. Или же, когда Барин, как всегда, уходит на улицу в 2 часа ночи, она ложится ко мне в постель, подползает к моей голове и лижет мои уши. Вот такова тайна общения между кошкой и человеком, тайна любви, которую мы порой не видим, но которая пронизывает весь мир, все живое. И она, эта тайна, куда глубже, чем тайна Галактики, которой мы так много уделяем внимания. А агрессия и злоба у тех несчастных бездомных кошек, которых я кормлю три раза в день у себя на балконе: здесь уже изголодавшаяся мать отталкивает от кормушки своих котят. Правда, коты, как ни странно, даже если голодные, уступают корм малым котятам. И отсюда – главная мысль моих статей, которые вошли в эту книгу: не будет голодный, злой от нищеты русский человек ни патриотом, ни богобоязненной личность. Ведь религиозное чувство несовместимо с жестокостью дикого русского быта. Я собрал мысли русских мыслителей на этот счет в одной из своих статей. Надо вообще осознавать, что, по-моему, недостаточно осознает руководство нынешней России: внешняя политика, которая ведет к обнищанию населения, даже к медленному обнищанию, при всех своих внешних достижениях может привести к очередной, на этот раз – последней катастрофе. Мы не хотим помнить ни об уроках 1917 года, ни об уроках 1991 года.

И теперь вы поймете, почему в последние годы, благодаря философии жизни, о которой мне рассказали бездомные кошки, мне стал ближе всех русский мыслитель Василий Розанов, единственный, кстати, русский философ, который связал божественное с живым, защитил живое, защитил жизнь, защитил право русского человека на радости обыденности, защитил право русского человека на достойную, сытую, счастливую жизнь. Я повторяю, что он стал близок мне прежде всего тем, что он страстно, до конца жизни, даже умирая, доказывал, что человек не может ни при каких обстоятельствах быть «средством».

Защита обыденности, достойной человека жизни, «материальной обеспеченности» есть уже у Семена Франка в «Вехах». Не будет никогда достойной жизни в России, учил нас Семен Франк, пока русские люди, и прежде всего интеллигенция, не поменяют свое отношение к «богатству», не покончат со своим болезненным отношением к аскетизму. «…Чтобы созидать богатство, – писал Семен Франк, – нужно его любить… Понятие „богатство“ мы берем здесь не в смысле лишь материального богатства, а в том широком философском его значении, в котором материальная обеспеченность есть лишь спутник и символический показатель духовной мощи и духовной производительности»[5]. Но особенность В. Розанова в отношении достатка в жизни состояла в том, что он ставит вопрос более широко, ставит вопрос о самоценности живого, о ценности бытия человека. Василий Розанов защищает обыденность как «материальную обеспеченность», которую так ненавидели мыслители дворянского происхождения – и Герцен, и Бердяев. В. Розанов связывает «обыденность», в том числе и любовь мужчины к женщине, семью, с божественным, пытается придать всем этим проявлениям «живого» сакральный характер. В этом смысле, как обращал внимание Петр Струве, Василий Розанов является последователем Спинозы. Речь идет, как у Спинозы, «о принятии всего мира, любви к миру такому, каков он есть»[6]. И, кстати, эта оценка Петра Струве философии Василия Розанова говорит о том, что, с его точки зрения, в этой характерной для Розанова сакрализации мира, который есть, сакрализации, которая вызывала протест у Николая Бердяева, нет не только, как говорил Бердяев, «отрицания метафизики», а, напротив, есть «одно из самых замечательных отношений метафизики к миру, какое только можно констатировать в истории человеческой мысли»[7]. Все это говорит о том, что, строго говоря, в этом отношении к миру, в этом враждебном отношении к русскому мессианизму, русскому революционизму Василий Розанов был очень близок «веховцам», был близок прежде всего Семену Франку и Петру Струве.

И, на мой взгляд, за всеми моими текстами, которые я написал в последние два года и собрал в этой книге, как раз и стоит протест против спровоцированного «русской весной» 2014 года русского мессианизма, против реанимации бердяевского отвращения к ценности жизни и к благополучию реального, живущего на этой земле русского человека. Я, упаси бог, не умаляю значения страданий, которые выпадают на нашу долю в жизни, для пробуждения в нас души, духовности, для напоминания о том, что есть в жизни что-то более важное, чем сладость любви мужчины к женщине и сладость варенья. Мои собственные страдания в детстве очень многое дали мне самому для очеловечивания моей собственной души. Но когда наши нынешние патриоты, живущие в барских коттеджах и у которых дети учатся за границей, говорят русскому человеку, как говорили наш министр иностранных дел Сергей Лавров и режиссер Карен Шахназаров, что ему пора «кончать с медом на блюдечке», который у него был в «нулевых», что якобы надо учиться патриотизму и любви к родине у тех, кто прошел через муки блокадного Ленинграда, то я, конечно, восстаю против цинизма этих идеологов русского аскетизма с сытыми лицами и защищаю, как могу, право ныне живущего русского человека на достойную жизнь. И я сегодня, при всех противоречиях политических взглядов Василия Розанова, вижу именно в его восстании против изуверства и садомазохизма русского православного аскетизма, в его восстании против учения Николая Бердяева о жизни как о «гробе», в его восстании против русского мессианизма пример для себя, вижу в нем нечто очень близкое моей душе уже старика, прожившего почти всю свою жизнь – 50 лет – в стране, где, как учил Николай Бердяев, считали, что дефицит во всем, в том числе и дефицит свободы, является показателем преимущества социализма над капитализмом.